— Я знаю, — кивнул Тирликас. — Все сделаем. Пока иди в подтрибунное, прими душ и переоденься, ты весь в крови. Дождись меня, никуда один не уходи — опасно.
— Хорошо. Сможете принести мою сумку из автобуса? — спросил я уже на ходу. — Рина все это видела, не хочу, чтобы она волновалась.
— Сделаю, — пообещал Тирликас. — Вряд ли покушение покажут во время прямой трансляции, но я тебя понимаю.
Сперва мы шли все вместе. Парни старались не показывать, что расстроены и взволнованы, ведь люди на трибунах не видели, что Погосян тяжело ранен, они узнают об этом позже.
Рядом со мной шагал Микроб, раздувал ноздри, сопел и хмурился. Наконец он сказал, глянув на меня:
— Мика, выходит, тебя спас? Это ведь в тебя зачем-то стреляли?
— Зачем-то стреляли, — повторил я.
— Никогда себе не прощу, что травил его, — произнес Микроб дрогнувшим голосом. — Он искупил вину игрой. А теперь еще и кровью… это слишком!
— Мика бы все равно так сделал, — проговорил я. — Это было от души, да он и не собирался прыгать под пули, само так вышло. Стрелявший — дурак. Знать бы его мотивы…
Только одно приходило на ум: еще один «старовер», то есть фанатик, увидевший во мне самородка, опасного для рода человеческого. Или нет? Или у него личные счеты со мной? Но как, когда я ни разу его не видел? Может, просто шизик, и Голос нашептал, что меня надо убить? Скоро узнаем.
Перед выходом на поле мы разделились: я и Тирликас, а также журналистка Ольга, пассия Микроба, и Олег остались, я направился в раздевалку, где было, как в резиденции олигарха: все серебристо-белое, сияющее, автоматическое. Подошел — двери разъехались. Сделал дело в туалете, шагнул — механизм в бачке сработал, спуская воду, свет выключился.
Не просто лавки, как в раздевалке на старом стадионе, а банкетки на гнутых титановых ножках. Есть просто душевые кабинки, изолированные, где струи воды бьют под разным углом, есть душ Шарко и джакузи.
Я глянул в зеркало. Кровь была везде: на футболке, шортах, даже на лице, словно я кого-то загрыз. Скинув одежду на пол, я принял душ, а когда вышел из кабинки, обернувшись полотенцем, то направился к своему шкафу №1, приложил руку к сенсорной панели — дверца открылась.
И одновременно вошел Тирликас с моей сумкой. Не переодеваясь, я забрал ее, достал телефон и набрал Рину. Она сразу же ответила:
— Привет! Смотрю открытие. А ты чего не на поле?
Ага, значит, о происшествии скажут позже. У телевизионщиков установка — сделать людям красиво, а шокировать потом.
— Да ногу подвернул. Звоню сказать, что все в порядке, не волнуйся…
— Не клади трубку. Мать приходила. Говорит, что к тебе явилась какая-то шмара и требовала встречи. Типа вопрос жизни и смерти. По описанию на Лизку похожа.
— Она и мне звонила и писала, — признался я. — Отвечать я не стал.
— Правильно! Это ж надо, какая наглость.
— В общем, я жив-здоров. Скоро, часам к восьми, буду у тебя. Отбой.
Дав мне договорить, Тирликас сказал:
— Стрелял Лужков Егор Михайлович.
У меня глаза на лоб полезли. Внук того самого Лужкова, который в этой реальности ни разу не мэр? Спрашивать я об этом, естественно, не стал. Мое удивление Лев Витаутыч трактовал по-своему.
— Ты его знаешь?
— Нет. Но фамилия знакомая. За что он хотел меня убить, выяснили?
Губы Тирликаса растянулись в удавьей улыбке.
— Да. Еще до допроса раскололся. Он влюблен в Лизу Вавилову и считает, что ты — единственное препятствие на его пути к счастью, она ему отказывает, потому что до сих пор влюблена в тебя.
Я хлопнул себя рукой по лицу.
Вот тебе и «староверы», и заговоры. Как там говорится? «Ищите женщину». Лиза слышала его угрозы, пыталась предупредить, но ее никто не послушал. Если бы она была более опытной, сообщила бы это Димидко или Тирликасу. А может, она сама не верила, что этот ботаник решится…
— Твою мать! Какая роковая женщина! — проговорил я.
После открытия стадиона молодняк Матвеича должен был остаться смотреть концерт, а ветераны — отправиться праздновать в «Чемпион», который превратился в наш музей. Но какой теперь праздник, когда товарищ при смерти?
— Давай дождемся всех, потом разъедетесь, — предложил Тирликас.
— Хотелось бы хоть час провести с парнями, соскучился по ним, — признался я. — «Че» ведь не отменяется? Правда, торжество получится печальным.
Тирликас мотнул головой.
— Нет, не отменяется.
— А оттуда я часов в восемь выдвинусь к Рине, буду ей помогать, у нее ведь кесарево, ребенка поднимать нельзя. К тому же дома теща, которая меня терпеть не может. Не выгонять же ее.
— Досадно, — вздохнул Тирликас.
— У меня к вам есть еще одна просьба, — проговорил я, кое о чем вспомнив. — Мне нужны контакты матери Хотеева.
Тирликас поднял уголок рта, прищурился.
— Помирить их хочешь?
— Микроб мучается. Я ж вижу, что каждый раз он ищет ее среди болельщиков и расстраивается.
— Она приходила, но Фёдор ее прогнал, — напомнил Тирликас.
— Постараюсь держать ситуацию под контролем.
— Хорошо, сделаю, — пообещал Витаутыч. — Но смотри, как бы ты виноватым не оказался.
Минут через пять вернулись «титаны».
— Есть сведения по Погосяну? — спросил Круминьш с порога.
