Все облепили Сэма и Рябова, допытываясь, что же случилось. Так, кучей, мы и ввалились в раздевалку, где Димидко сразу напустился на Антона, всплеснул руками:
— Ну ёлы-палы! Антон! Ты как первый день играешь! Понимаешь же, что все ради твоего удаления и делалось! Они посчитали тебя самым сильным игроком, спровоцировали и выгнали.
— А что он, опущенный, да? — вступился за Рябова Сэм, инстинктивно закрывая его собой.
— Да знаю я, тренер, знаю, что футбол — спорт контактный, — потупившись, проговорил Рябов, вскинул голову и сверкнул глазами. — И надо быть мужиком. Вот и смолчал, когда — сзади по ногам. И когда ноги заплетают — смолчал. И когда в дыхалку локтем — так, чтобы судья не заметил…
— Кто? — возмутился Микроб, казалось, у него волосы встали дыбом, как у ощетинившегося волка — шерсть.
— Да поляк, падла, — ответил Рябов и продолжил, обращаясь к Димидко: — И втихую все, пока судья не видит. Но когда он подбегает и просто плюет в лицо… Ну, не сдержался, простите, мужики.
— Вот урод! — от злости Микроб побагровел. — Но это должно быть видно на камерах! И другие судьи должны бы заметить. Да?
— Не факт, — покачал головой Димидко.
Мне захотелось рассказать про Кавани и палец и про то, что из-за этого случая Уругвай проиграл, но я прикусил язык — не знал, было ли такое в этой реальности.
— Пусть пересмотрят запись с камер! Что за фигня? Это черта лысого надо выгонять за такое!
— Пересмотрят, но позже, — вздохнул Димидко. — А сегодня выходит, что, хоть у нас игра и товарищеская, а теперь целый тайм — вдесятером против одиннадцати. Сорок пять минут в меньшинстве! Это много. Это тяжело.
Он сцепил пальцы, кивнул на Левашова.
— Ты выйдешь вместо Воропая.
— С фига ли? — возмутился Жека, который хорошо играл, но в нападении был сильнее, чем в обороне.
— Автобус? — предположил я.
Димидко кивнул, проигнорировав Жекин вопрос.
— Но если удастся выбежать — бегите! Получится ударить — бейте! — напутствовал Саныч.
От злости разгорелся огонь за грудиной. Я повернул голову, нашел взглядом Микроба, кивнул ему. Федор понял без слов: включаемся. Я подошел к Антону, протянул сжатый кулак — наш нападающий по нему ударил. Присоединился Микроб, затем подтянулись остальные. Я сказал:
— Это, парни, не чемпионат СССР. Не хочется говорить «привыкайте», но… Но. Нужно учиться противодействовать подобному. Как — хрен его знает. Я костьми лягу, но не позволю забить в наши ворота.
— И я! — поддакнул Микроб. — Мы не просто не пропустим, мы им забьем! Да, мужики?
— Не любят нас здесь, — констатировал Лабич. — Правду писали, что англичане всех считают людьми второго сорта.
— Ну, англичане как бы и ни при чем, длинный глист этот — поляк, — остудил его пыл я. — И если посмотрите на трибуны, то увидите там англичан, то есть шотландцев, которые за нас болеют. Тренер «рейнджей» вообще австриец. А теперь главный утак устранен мощным ударом в голову…
— Да я несильно его ударил! — воскликнул Антон.
— … остальные играют более-менее чисто, — закончил мысль я.
— Типа тренер не знает, — проворчал Ведьмак. — Он их и науськивал.
— Шененс-с, — прошипел Сэм.
— Кстати, возможно, — кивнул я, вспоминая настрой соперников, обратился к Димидко: — Скажите операторам, что ли, чтобы делали акцент на спорных эпизодах, которые потом можно разобрать в ФИФА.
— Встанут ли они на нашу сторону? — засомневался Лабич.
— Хрена с два, — проворчал вернувшийся с поля Синяк. — Только если совсем явно кто-то нарушит и закончится членовредительством. Всегда так было.
— Но попытаться мы обязаны… хотя товарняк же. Обидно, но хоть дисквал на несколько игр Антону не грозит.
Рябов протопал к раковине и принялся демонстративно умываться. Наверное, местные газеты напишут, что дикие варвары избили бедного Яна, одичали совсем на своем севере с медведями, нельзя нас к нормальным людям выпускать.
— Давайте, парни, — вздохнул Димидко. — Выкатываем «автобус», иначе никак. Саня?
— Готов, — кивнул я, мысленно разжигая огонь за грудиной и вспоминая, что раньше только сильные эмоции могли его пробудить, а теперь он подчиняется силе мысли, и эмоции могут сыграть против меня — как накроет, потеряю связь с реальностью и начну пропускать один за другим.
Так что — вдохнуть, выдохнуть, и в бой с ясной головой и чистым сердцем.
На раму я направлялся, ощущая растекающийся по телу жар. Вой и свист болельщиков отошли на второй план, не трогало и то, что бело-зеленые тоже на нас свистели и сыпали проклятьями.
Лучше бы судьи были продажными! Доказывай теперь, что мы — не дикари.
Небо затянуло серой пеленой, сверху стала плавно опускаться водяная взвесь.
Орудия — к бою! Хочу быть лучшим в мире вратарем! Каким откатом меня накроет завтра, я старался не думать. Если совсем расплющит, просто не выйду в народ, лететь-то нам аж в пятницу утром.
Сто лет не использовал свой козырь! Да плюсом — мое боевое состояние. Теперь и муха в ворота не пролетит. Бывают, конечно, мячи, которые не возьмет и лучший в мире вратарь… Но сегодня таких не будет! Сдохну, но не допущу этого.
