Нервные государства полностью

Эта проблема особенно выражена в Евросоюзе, где технократы из Еврокомиссии кажутся еще более далекими от народа, чем их коллеги на национальном уровне. Национализм, вновь поднявший голову в ряде регионов Европы в XXI столетии и особенно заметный в Венгрии, Польше и Австрии, отчасти является реакцией на ЕС как источник недемократичного технократического давления. Исследования показывают, что европейские элиты рассматривают Евросоюз совершенно в ином свете, нежели рядовые европейские граждане[55]. Элиты ценят объединенную Европу прежде всего как средство обеспечения мира, – фундаментальную цель по Гоббсу, – в то время как остальная публика чаще видит в этом отмену национальных границ, что ведет к иммиграции, кризису с беженцами и единой валюте. Мир как объективная реальность не смог предотвратить нарастающее чувство страха.

Культурное и политическое обособление центров экспертизы от прочих компонентов общества привело к ситуации, риторически схожей с колониализмом, когда экспертные и научные методы управления воспринимаются как рука какого-то чужого государства-Левиафана. Современная правительственная бюрократия начинает выставляться врагом, как в случаях, когда Стивен Бэннон (который и сегодня работает в Белом доме) заявляет, что кабинет министров Трампа будет стремиться к «деконструкции административного государства», а основной адвокат Брекзита Рис-Могг обвиняет казначейство Великобритании в «подделке графиков» ради своих политических целей.

Идея нативизма, согласно которой нацию пора вызволить из-под власти элит, перекликается с риторикой антиколониального национализма. Провинциальная неприязнь к университетам и метрополиям коренится в медленно растущем ощущении, будто узкая прослойка технократов управляет страной в своих личных интересах[56]. Движения этнонационалистов и расистов теперь перенимают язык прав меньшинств и политики самоопределения, чтобы протестовать против того факта, что теперь они обездолены.

Подобные протофашистские поползновения шокируют, но у них успешно получается злоупотреблять экономическим и политическим неравенством, что провело черту между центрами власти элит и широкими массами. Это проявление глубокой неприязни в отношении институтов власти вроде Еврокомиссии, которым пользуются такие политические партии, как Национальный фронт во Франции и Лига Севера в Италии. Однако в основе этого процесса лежит убеждение, что сведения экспертов неточны, ангажированы и возможно даже фальшивы. Эксперты и законодатели могут много говорить на темы безработицы или экологии, но они не знают на собственном опыте, каково это быть безработным или проживать в сельском поселении где-то в глуши. Таков, во всяком случае, политический настрой.

В этом упадке политического рассудка виновны технократические перегибы. Примеры вроде выкупа активов банков и количественного смягчения, привлекшие столько гнева со стороны активистов Occupy и Чайной партии, создают путаницу в вопросе, что именно считается «политическим», а что «экспертным». По мере того как партийная политика приобретает более профессиональный характер, становится все сложнее увидеть какую-то разницу между народными избранниками и их экспертными советниками. Быть специалистом, претендующим на владение «фактами», стало одним из основных путей в политику, где принято представлять «народ». Для многих государство стало игрой не для всех. С точки зрения таких критиков, разница между политиком и экспертом стала иллюзией.

Невозможно представить себе демократию, в которой не было бы разногласий. Большинство из нас рассматривает способность порождать и сохранять мирный диспут как позитивный атрибут политической системы. В то же время никакой конституционный строй не выживет, если все считать вопросом мнений или обсуждений. Прежде чем станет возможен демократический процесс, должна быть некая общепризнанная отправная точка, с которой будут считаться все. Чтобы мирная политическая дискуссия стала возможной, что-то должно оставаться вне политики. Например, экономика и статистика. Сегодня это настолько обыденные и непримечательные аспекты общественной жизни, что мы едва замечаем важную роль, которую они играют в поддержке демократического процесса. Когда все работает как надо, цифры, отражающие ВВП, инфляцию, прирост населения, здравоохранение, продолжительность жизни, безработицу и разрыв в доходах, предстают простыми и неоспоримыми фактами. Пока могут продолжаться споры по вопросам «морали», таким как права животных или эвтаназия, фактические показатели, за которыми надзирают эксперты, остаются той сферой, где от публики ожидается консенсус. Статистика же приносит пользу, ограничивая поле демократического разногласия. Описывая объективные характеристики экономики и общества, она позволяет гражданам и политикам соглашаться по меньшей мере в том, какой мир их всех окружает.