Девушки переводили глаза с Валентины на Ольгу, явно не зная, начинать снова грустить или подождать.
– Ну вообще-то, – пробормотала Наталья Николаевна, заглядывая зачем-то в свою пустую кружку, – я сама Петину карту заполняла, когда его привезли. Теперь вспомнила: я его о родне спрашивала. И он сказал, что нету никого… что вся его родня где-то в Ростовской области, под немцем, значит.
Девушки грустно потупились.
– Ага! – воскликнула Валентина. – Конечно, она врет!
Ольга пожала плечами и вышла в коридор. Пора было идти стелить белье в пятой палате. Скоро дежурство заканчивается, а постели не готовы.
А Валька Евсеева, кажется, влюблена в самом деле и ревнует ко всем подряд. Даже допустить не может, что ненавистная ей санитарка Аксакова знает о Петре больше, чем она.
Тяжко придется Валентине, когда Петра выпишут. Может быть, надеется, что после войны он вернется к ней? Вряд ли. И дело не только в том, что на войне убивают. Кругом… так много девушек хороших… и на фронте они тоже есть!
Мурзик любил ночи больше, чем дни, потому что каждую ночь ему снились сны, и сны эти были прекрасны. Ему снилась вся его жизнь. Он был мальчишкой, который то воровал, то пел в поездах, и старый диакон Благолепов, певший в церковном хоре с самим Аедоницким, пророчил Мурзику еще более блестящую будущность. Иногда Мурзик даже просыпался, слыша свой мальчишеский «дишкантишко», выводящий:
Снилось Мурзику также, как он ходит по сормовским цехам и тащит все, что плохо лежит. Эх, вольготные были времена при царе-батюшке! А впрочем, Мурзику было отлично известно: и при большевиках рабочий класс тоже сначала имел возможность набивать карманы всем, чем можно и нельзя, пока не стали за какой-нибудь жалкий болт упекать в такие дали дальние, о каких несчастному Макару с его телятами и слыхивать не доводилось! Или виделось Мурзику во сне, как болтается он возле монополек со щербатой чашкою и дает ее в прокат за копейку или даже за две любителям выпить: не из горлышка же белоголового чекушечного водку сосать, до такого русский народ в прежние времена не опускался! Порою снилась Мурзику его матушка, которую прозвали Муркой за то, что нагуляла сыночка невесть от кого, будто кошка гулявая… Он и по сю пору не знал, что было раньше, курица или яйцо, в смысле, прозвище его – Мурзик или фамилия – Мурзин, та фамилия, от которой он в 18-м году избавился, сделавшись товарищем Вериным.
В память о Вере.
И Вера ему снилась – чаще всего прочего.
Снилось, как он увидел ее впервые – загнанной в озерко хулиганами, перепуганной, рыдающей. Совершенно как в жизни, в своих снах он доставал из кармана револьвер, украденный у какого-то пьяного в зюзю белознаменца [11] , и стрелял в этих сволочей, а потом вытаскивал перепуганную Верку из воды. Но во сне выносил он на берег не тощенькую, уродливую горбунью, а красавицу, истинную красавицу, которую не зазорно бы даже царскому сыну повести под венец!
Впрочем, в его сердце Вера всегда была именно такой, и кабы не стыдилась она так своего уродства, кабы не замуровала себя в монашеские одежды, кто знает, что могло случиться между ней и Мурзиком! Он всегда любил ее одну, только ее, прочие были бабы, она одна – Дева. И если б только она могла поверить, что Мурзик даже горба ее не замечал, словно его и вовсе не было…
А может быть, так ему казалось уже теперь. Спустя тридцать лет.
Да, в будущем году исполнится ровно тридцать лет с того дня, как пес сыскной Гришка Охтин убил Веру, но Мурзик ему этого до сих пор не простил. И никогда в жизни не простит! Одно утешение, что после той расправы на Острожном дворе Охтин, конечно же, недолго пожил. Наверняка уже подох, как и другой пес, Смольников. Ну не могло быть иначе!
Долгие годы мысли об этих двух смертях утешали Мурзика и радовали, однако последнее время почему-то перестали. Прежде всего потому, что он начал задумываться о своей собственной смерти, а вернее всего – о том, что будет после нее. Ну, с телом-то понятно, тело сгниет, и, честно сказать, Мурзику было все равно, сгниет оно где-нибудь в северной земле или воротится на волжские родные берега. Прах ко праху, тлен к тлену! Черт с ним, с тем телом. Но что будет с душой?
