– Санитарки? – мигом насторожилась Метелица. – Конечно! А что? Ты о ком речь ведешь? Неужели о себе?
– Да! – Ольга моляще сложила руки: – Возьмите меня к себе, Серафима Серафимовна, дорогая! В госпиталь санитарок проще найти, чем сестер, меня товарищ полковник отпустит. Возьмите! Вы же знаете, я никакой работы не боюсь!
– Работы-то ты не боишься, а как насчет всего прочего, о чем я говорила? Обстрелы, бомбежки, мины… Ты ведь и представить не можешь, какой это ужас. Тут нужно нервишки иметь знаешь какие? Как бы твой внезапный припадок героизма не развеялся как сон, как утренний туман при встрече с нашей суровой реальностью…
Ольга вспомнила яму на месте Лензавода. Вспомнила то перекопанное картофельное поле: упасть, вскочить, побежать, упасть, вскочить, побежать… Там, на плавучем госпитале, будет что-то подобное, разве она не понимает? И все же она скорей готова испытать все это вновь, чем… чем в понедельник прийти на встречу с Поляковым и сделаться его стукачом в госпитале. «Внезапный припадок героизма» объяснялся очень просто: самой обыкновенной трусостью…
А еще стыдом. Стыдом перед памятью дяди Шуры, перед мамой. Мама где-то там, за колючей проволокой, опозоренная, заклейменная, безвинно страдает, а ее дочку пытается завербовать майор НКВД…
– Я ничего не боюсь, – проговорила Ольга, чувствуя, что губы у нее от страха стали холодные и как бы резиновые – плохо слушались. – Возьмите меня к себе!
– Ну, – с сомнением сказала Серафима Серафимовна, – если начальник отпустит…
Он отпустил. Не сразу, но… К тому же был приказ городского военкома: сестер и санитарок, которые добровольно изъявляли желание перейти на СТС, отпускать без разговоров.
Тете Любе Ольга, само собой, соврала, будто ее мобилизовали. Приказ есть приказ, ничего не попишешь! Тетя Люба, бедняжка, в первую минуту подумала, что мобилизовали Олечку на фронт, и едва не упала в обморок от ужаса. Зато потом, узнав, что речь идет всего лишь (всего лишь!) о плавучем госпитале, немного успокоилась. О том, что такое СТС «Александр Бородин» и куда пароход ходит, тетя Люба, конечно, не имела никакого понятия, по ее мнению, это было почти прогулочное судно.
– Ну хоть загоришь немножко, – сказала она, почти как Серафима Серафимовна, но сказала дрожащим голосом, хоть изо всех сил и старалась бодриться. – Только я тебя умоляю, держись подальше от бортов. Ты же плавать не умеешь!
– Да умею я плавать, – обиделась Ольга. – С чего ты взяла?
– Ой, не знаю, не знаю… – с сомнением поджала губы тетя Люба. А на другой день она предъявила Ольге старую брезентовую сумку со знаменитым поясом В. Краузе. Ольге, конечно, не хотелось тащить с собой эту рухлядь, но она поглядела на мигом осунувшееся, несчастное лицо тети Любы, на ее полные слез глаза и дрожащие губы – и безропотно повесила сумку на плечо. И сказала:
– Не плачь. Я вернусь! Честное слово.
– Возвращайся, – пробормотала тетя Люба чуть слышно – наверное, нарочно шептала, чтобы в голос не разрыдаться. – Возвращайся, моя маленькая! Ты ж у меня одна на всем свете осталась. Ты и Сашенька.
– И я вернусь, и мама вернется, – сказала Ольга с уверенностью, которой вовсе не испытывала. А потом переоделась в защитную гимнастерку, надела синюю юбку (ей было выдано со склада новое обмундирование, тщательно отутюженное тетей Любой, которая даже не заметила отсутствия погон… а как же, ведь вольнонаемным погоны не выдавались, вот где можно было поймать Ольгу на вранье, но тетя Люба таких тонкостей не знала, а потому ничего не спрашивала) – и они пешком пошли на Нижне-Камышинскую набережную, к речному вокзалу, где у пятого причала уже покачивался грязно-белый, довольно обшарпанный пароход, на борту которого было написано: «Александр Бородин. СТС-56».
Так началось Ольгино плавание, и длилось оно весь июль. Работа и в самом деле оказалась тяжелой, опасной. К счастью, знаменитый спасательный пояс до сих пор ей не понадобился ни разу. Оставалось надеяться, что не понадобится и впредь. Но почему же так тяжко стало у Ольги на душе после того, как она отдала его сержанту?
Может быть, просто было жаль расставаться с памяткой из дому? С подарком тети Любы?
Может быть…
Поляков чуть не опоздал на станцию переливания крови, куда отправились работники НКВД почти в полном составе: был общий для них и сотрудников УВД день донора. Идти было всего ничего, от Воробьевки до Костина, но десять минут на улице – это и много. Поляков отправился пешком – и нос к носу столкнулся с той самой жизнью, от которой его очень часто отгораживала работа.
Для начала он встретился с новым явлением: люди шли с лопатами и граблями, однако они шли вовсе не на субботник. Теперь в течение всего дня по улицам шествовали служащие и рабочие с садово-огородным инвентарем. Это были огородники. Чуть закончив смену или рабочий день, они шли на свои «плантации», как называли выделенные им земельные участки в сто двадцать – сто пятьдесят квадратных метров.
