Так, например, когда императрица жила в Петергофе, она любила разнообразить павильоны для утреннего кофе, и прислуга до последнего не знала, где сегодня накрывать завтрак. Как вспоминает фрейлина Тютчева, «по данному сигналу фургон мчался во весь опор к павильону, назначенному для встречи. Ездовые с развевающимися по ветру черными плюмажами скакали на ферму, в Знаменское, в Сергиевку предупредить великих князей и великих княгинь, что императрица будет кушать кофе в Ореанде, на «мельнице», в «избе», в Монплезире, в «хижине», в «шале»… – словом, в одном из тысячи причудливых павильонов, созданных для развлечений и отдохновения императрицы баловством ее супруга, который до конца жизни не переставал относиться к ней, как к избалованному ребенку»[196].
В 1844 году семью императора постигло большое несчастье. В возрасте 19 лет при тяжелых родах скончалась Адини, младшая дочь Николая. Императрица с трудом переносила трагедию. Великая княжна Ольга Николаевна писала: «Здоровье Мама́ становилось все хуже. Оно трепетало как пламя свечи, грозящей погаснуть, и сделало необходимым консилиум врачей. Они все требовали скорого отъезда на юг, не ручаясь в противном случае ни за что. Папа́ был в отчаянии при мысли о долгой разлуке, но в конце согласился»[197].
Николай отправил жену на Средиземное море, где ей сразу стало лучше. Императрица два года жила в Палермо на вилле под названием «Оливуцца». Как рассказывала старшая дочь Ольга, «в саду нашей виллы росло все, что только есть в Италии: олеандры, пальмы, сикоморы, бамбуки и густые кусты мимоз, на клумбах – фиалки и розы, в изобилии. Любимая скамейка Мама́ стояла под кипарисом. Оттуда можно было видеть через цветы и зеленые газоны маленькое возвышение со стоящим на нем небольшим храмом, по правую руку синело море»[198].
Жизнь императрицы в Италии была романтичной, но при этом – чрезвычайно затратной. Так, например, из России в Палермо выписали печников вместе со строительными материалами. Мастера возвели в Италии печи, в которых выпекался любимый хлеб императрицы. Разумеется, вместе с набожной Александрой Федоровной прибыл и православный хор во главе со священником.
Историк Игорь Зимин пишет: «При Александре Федоровне в Италии ежедневно накрывались столы на несколько сотен человек, а гости могли унести с собою весь прибор, в том числе и серебряный стаканчик с вырезанным на нем вензелем императрицы. Все это могла себе позволить только Александра Федоровна, которой Николай Павлович не отказывал ни в чем, и императрица Александра Федоровна мало в чем себе отказывала»[199].
Когда императрица покидала Италию, местные жители кричали: «Адио, ностра императриче!». Им было жаль расставаться с расточительной царицей. В ее честь даже выпустили сборник песен и стихов на итальянском языке «Оливуцца: Память о пребывании русского императорского двора в Палермо»[200].
Пожалуй, лучше всего охарактеризовала государыню фрейлина Тютчева: «Александра Федоровна была добра, у нее всегда была добрая улыбка и доброе слово для всех, кто к ней подходил, но улыбка и это доброе слово не выходили за пределы небольшого круга тех, кого судьба к ней приблизила… Если она слышала о несчастии, она охотно отдавала свое золото, если только что-нибудь оставалось у ее секретаря после расплаты по громадным счетам модных магазинов, но она принадлежала к числу тех принцесс, которые способны были бы наивно спросить, почему народ не ест пирогов, если у него нет хлеба»[201].
Высокомерный бюрократ, педантичный солдафон с «глазами гремучей змеи» и даже «взлызистая медуза с усами»[202] – как только ни называли Николая Первого современники! Особенно расстарался Герцен. Про «змею» и «медузу» – это он придумал. С его легкой руки мы считаем Николая Павловича скучным и мстительным чиновником. Но в этот образ абсолютно не укладывается страсть царя к искусству. Он вытащил Айвазовского из нищеты; построил Эрмитаж для народа; принимал экзамены в Академии художеств и неплохо рисовал сам. Николай не был идеальным императором; но из него вышел отличный искусствовед и меценат.
Иван, а точнее, Ованнес Айвазовский родился в Феодосии в семье разорившегося армянского купца. Свои первые рисунки он делал углем на стене дома. Денег в семье не было настолько, что даже такую элементарную покупку, как карандаши и бумага, приходилось планировать заранее. Уже с раннего возраста Иван устролся в местную кофейню на подработку. Времени у гимназиста не оставалось ни на что, в том числе и на учебу, но он все-таки умудрялся рисовать на кухне, где его окружали надраенные кофейные джезвы.