Кавелин нанял неприметную, невзрачную карету, в которой и доставил к отцу сначала трех девочек, опробуя безопасность маршрута, и только потом, в отдельной карете, привез наследника престола – семилетнего Сашу. Дети побежали к маме и бабушке, а Николай бесстрашно спустился на Дворцовую площадь, где волновался народ. Император пытался успокоить людей, которые окружили его плотным кольцом, но бесполезно. Обстановка накалялась.
Историк Игорь Зимин приводит слова свидетеля событий: «Только лейб-гвардии Саперный батальон предупредил захват восставшими дворца… Флигель-адъютант полковник Геруа ввел свой лейб-гвардии Саперный батальон во двор Зимнего дворца и занял его как раз в ту минуту, когда бунтовщики готовы были туда ворваться. Батальон не пришел, а прибежал с Кирочной, где были его казармы. Император Николай I вынес к саперам маленького наследника – будущего Царя-Освободителя – и передал его на руки старым ветеранам солдатам, спасшим Царскую семью»[177].
Императрица Александра Федоровна вспоминала: «Государь показал им Сашу и сказал:
– Я не нуждаюсь в защите, но его я вверяю вашей охране!
При этом старейшие солдаты обнимали крошку и кричали «ура». Николай снова сел на лошадь и сам распорядился размещением войск для охраны дворца»[178].
Восстание набирало обороты, с Сенатской площади слышались выстрелы, и Николай решил, что его место – в центре событий. Супруге он бросил по-французски: «Артиллерия колеблется… В Московском полку волнение; я отправляюсь туда»[179]. Государь ушел, а его жена в растерянности осталась сидеть в кабинете одна. Потом побежала к свекрови. Женщины не отходили от окон, стараясь разглядеть, что же там делается у Медного всадника.
Великая княжна Ольга, дочь императора, писала: «Я вспоминаю, что в тот день мы остались без еды, вспоминаю озадаченные лица людей, празднично одетых, наполнявших коридоры, Бабушку с сильно покрасневшими щеками»[180].
Из дневника Александры Федоровны: «Каково же было мое состояние и состояние императрицы, – ее, как матери, мое – как жены моего бедного нового государя! Ведь мы видели вдалеке все эти передвижения, знали, что там стрельба, что драгоценнейшая жизнь – в опасности. Мы были как бы в агонии. У меня не хватало сил владеть собою… Каждую минуту мы посылали новых гонцов, но все они оставались там и не возвращались… Наконец нам сказали, что показалась артиллерия. При первом залпе я упала в маленьком кабинете на колени (Саша был со мною). Ах, как я молилась тогда, – так я еще никогда не молилась!»[181]
Темнело; Николай все не возвращался. Императрицы со страхом прислушивались к пальбе и крикам за окнами дворца. Наконец женщины увидели вдалеке группу офицеров, среди которых, кажется, был и молодой государь.
«Вскоре он въехал в дворцовый двор и взошел по маленькой лестнице – мы бросились ему навстречу, – вспоминала Александра Федоровна. – О, Господи, когда я услышала, как он внизу отдавал распоряжения, при звуке его голоса сердце мое забилось! Почувствовав себя в его объятиях, я заплакала, впервые за этот день»[182].
Мать Николая, Мария Федоровна, также не смогла сдержать эмоций: «Я бросилась ему на шею счастливая тем, что снова вижу его здоровым и невредимым после всех волнений той ужасной бури, среди которой он находился, после такого горя, такого невыразимого потрясения. Эта ужасная катастрофа придала его лицу совсем другое выражение»[183].
События 14 декабря отпечатались и в памяти детей Николая. Великая княжна Ольга рассказывала: «Папа́ на мгновение вошел к нам, заключил Мама́ в свои объятия и разговаривал с ней взволнованным и хриплым голосом. Он был необычайно бледен»[184].
Царская семья потом долго приходила в себя после случившегося. Александра Федоровна тяжело заболела. Императрица-мать тем временем с ужасом узнавала все новые подробности заговора, касающиеся уничтожения ее детей и внуков. 17 марта она записала в дневнике: «Это заставляет содрогаться, тем более что, замышляя убийство, они говорили о нем со спокойствием и хладнокровием, на которые способны лишь развратные натуры…»[185]
Николаю приходилось труднее всего. Некоторые мятежники были его хорошими товарищами. По мнению историка Татьяны Пашковой, «испытанное императором психологическое потрясение было связано с участием в заговоре людей из ближайшего окружения. Он, безусловно, воспринимал мятеж не только как политическое выступление, но и как личное предательство»[186].
Государь писал в личных письмах: «Я – император, но какою ценою, Боже мой! Ценою крови моих подданных… Никто не в состоянии понять ту жгучую боль, которую я испытываю и буду испытывать всю жизнь при воспоминании об этом дне»[187].