Она разложила столик тут же на балконе, поставила обливные толстые чашечки, которые так любила и в которых кофе долго оставался горячим, плетенку с шоколадным печеньем и услышала, как на плите зашипел кофейник.
Пино наблюдал за ней с любопытством:
– Знаешь, ты совсем другая дома.
– Правда?
– Я бы никогда не сказал, что это одна и та же женщина мчится в ночной клуб, дает репортаж с места событий, берет в оборот Паролизи и сейчас накрывает на стол.
– Интересно. – Лола, как и все, любила слушать о себе хорошее, а сегодня ей это было просто необходимо.
– Но главное, это не от того, что ты играешь в кого-то другого, а просто ты такая, ты разная, – и почему-то добавил неуверенно: – Наверное, это хорошо для женщины…
Лола так и не поняла, можно ли ей принять это как комплимент.
Она решила, что не потащит Пино по типичным туристическим местам и что лучше пойти в ее любимый музей, галерею Боргезе, и там же прогуляться по парку.
Они очень удачно припарковались, довольно близко ко входу, и Лола уже с нетерпением представляла, как разделит свое восхищение скульптурами Бернини с Пино.
Лола помнила, как в первый раз пришла в парк Виллы Боргезе с мамой и, остановившись у памятника Гоголю, прочла надпись: «О России я могу писать только в Риме…», и сразу подумала, что в таком чудесном городе, как Рим, наверное, легко ухватить вдохновение, и уже тогда решила, что будет поступать именно в Римский университет.
В самом музее она была много раз и всегда начинала осмотр с «Похищения Прозерпины»: борьба переплетенных тел осталась в ее памяти сразу и навсегда.
Караваджо, про картины которого, приводя в замешательство русских друзей, мама говорила, что их в Риме, «как собак нерезаных», Лола, к своему стыду, любила не очень, за исключением, может, «Давида с головой Голиафа». Перед ним еще в детстве она застыла в страхе, который с годами превратился в глубокую грусть, до сих пор просыпавшуюся в ней при взгляде на печального Давида, державшего мертвенно-бледную голову.
Она обожала «Паолину» Антонио Кановы, ее фигура навевала ей ощущение спокойствия и приятного расслабления, а на ее изящную кушетку она поглядывала с завистью, мечтая приобрести такую же.
Но день складывался неудачно. Уверенная, что в низкий сезон туристов немного, она не стала заказывать билеты по телефону и ошиблась. Билеты продавали только для тех, кто уже сделал заказ.
Лола по-своему гордилась, что она, русская, идет показывать итальянцу столицу его родины, и накладка с билетами ужасно ее расстроила.
– Лол, разве можно так огорчаться? А давай в зоопарк пойдем!
– А давай! – И она улыбнулась, представив удивленное лицо мамы.
В зоопарке она открыла для себя нового Пино: радостно носясь между вольерами, как сбежавший от строгих родителей мальчишка, он все время возвращался к клеткам с домашними животными, где простоял больше часа.
Необыкновенную слабость он питал к курицам и свиньям, от которых Лоле никак не удавалось оторвать его, пока она не сказала, что пойдет смотреть обезьян одна. Но, обойдя весь зоопарк, он заявил:
– Давай еще к курочкам сходим!
Лола расхохоталась и, глядя на его сконфуженную физиономию, долго не могла остановиться.
Подпрыгивая и дурачась, как два вернувшихся в детство подростка, они, наконец уселись около пруда с пеликанами, в кафешке, где между столиками гордо расхаживали павлины.
День клонился к вечеру. Лола посмотрела на гладкую поверхность молчаливого мобильного, выключенного еще дома, и ею стало овладевать беспокойство, которое Пино истолковал по-своему.
– А мы про Оксану совсем забыли. Я ей позвонить обещал. Наберем?
Он достал телефон.
«Так, так, значит, они уже и номерами обменялись», – отметила Лола.
– Привет, Оксан, это Пино и Лола. Ну как ты? Надеюсь, не в полиции. – Он включил громкую связь.
Голос из трубки звучал совсем детский, но придыхания и паузы, которые она старательно выдерживала, придавали ему необычную сексуальность.
– Ой, спасибо… спасибо, что позвонили… Я дома… ни на работу, ни на улицу не хожу. Полиция пока тоже не заявлялась.
– Вот и правильно, это самое лучшее, что ты сейчас можешь сделать – просто сидеть тихо, – встряла Лола.
– Боюсь я, что не сегодня завтра придут все равно. Да и Ирена в комнате закрылась, опять болеет, – и добавила очень проникновенно: – Лол, а тебе спасибо, что не рассказала в эфире, что это я в полицию звонила, а то я бы уже давно в отделении сидела.
Пино выразительно посмотрел на Лолу:
– Иногда простая искренняя благодарность лучше популярности, выстроенной на несчастье.
А Лоле, когда она вспомнила, какую сенсацию упустила, стало обидно.
«Да еще Пино со своими нравоучениями лезет…»
Он продолжал разговор с Оксаной, и голос его был мягок и нежен.
«Ему бы спасателем работать, твою мать…» Обида постепенно сменялась ревностью, и, решив тут же, что отдыха им достаточно и что сегодня же вечером они вернутся в Черенову, Лола включила мобильный.
Сообщение было одно, от Даны:
«Найдены неопровержимые доказательства, подтверждающие причастность Паролизи и его ученицы и любовницы Людовики к убийству Меланьи».
Лола замерла с телефоном в руке.
