Между мной и Гией Канчели навсегда остался один болевой узел. Сейчас, когда его не стало, наверное, пришло время о нем рассказать, чтобы не нести в себе чувство вины за несдержанность. Хотя если я и виновата, то лишь в той мере, в какой может быть виновата молодая, влюбленная жена, воспринимающая любую обиду в адрес супруга в масштабе греческой трагедии. Итак. С момента нашего знакомства Гия, бывая в Москве, часто заезжал к нам, в старую квартиру в Брюсовом переулке, сидел вечерами на кухне за чашкой чая, подолгу разговаривая с Володей о музыке. И постоянно перечислял, что он написал или пишет для Гидона Кремера, Юрия Башмета и других коллег Спивакова. Однажды я, не выдержав, сказала: “Гия! Вы, сидя у нас на кухне, бесконечно рассказываете о музыке, которую пишете для других! Почему бы вам наконец не написать что-то для Спивакова?” Муж испепелил меня взглядом и ушел в комнату. Он ненавидит просить – никогда, никого, ни о чем! Может быть, по-этому сочинений, посвященных ему, совсем немного. Гия же, не моргнув, ответил: “Все, кому я посвящаю свои сочинения, сперва исполняют мою музыку, уже написанную, а твой муж ни разу не играл ничего из моих сочинений…” Вскоре мы встретились в Париже на концерте. Канчели был с супругой. Не понимая, что творю, я прижала их за кулисами в угол, схватив под руку еще не отошедшего от концерта Спивакова, и сказала: “Гия! Беру вашу Люлю (так все называли его жену) в свидетели: Володя исполнит ваше сочинение уже этим летом, но, пожалуйста, если это произойдет, пообещайте, что вы напишите что-то специально для него!” Короче, я фактически взяла с него клятву, мы вчетвером взялись за руки и по-детски ими потрясли. Летом Спиваков действительно исполнил сочинение Канчели (“V&V. Для скрипки, записанного голоса и струнных”) на своем фестивале в Кольмаре. Гия был в зале. Мы замечательно провели пару дней до и после концерта. Володя еще несколько раз исполнил это сочинение Канчели – не потому, что ждал обещанного, просто оно ему нравилось.
