Эдик из-за полного, сильного плеча Беллы Ивановны заглянул в трюмо, поправил черный галстук, золоченый зажим на нем, скользнул ладонью по волосам — поморщился: как ни причесывайся, все равно сквозь редкие волосы видна большая коричневая родинка на темени. В зеркале встретился с глазами матери. Черные, блестящие, они ласкающе и влюбленно смотрели на сына. Правая ее рука обрабатывала пуховкой щеки, в левой была раскрытая пудреница. Узколицый, с шишковатой головой Эдик внешне проигрывал рядом с красивой смуглой матерью. Эдик походил на отца, который сидел в кресле и листал свежие газеты. Отец и сын только в профиль были выразительны и даже изящны — хоть медали с них чекань. Чтобы и в фас выглядеть значительно, отец носил очки с узкими, но длинными линзами в тонкой золоченой оправе. Они как бы шире делали его лицо.
Если по возвращению из командировки отец был в настроении, то часами рассказывал о проделках хапуг, растратчиков, жуликов, с которыми ему приходилось иметь дело. Свои рассказы заканчивал, как правило, уговорами сына:
— Напрасно ты с иностранщиной связался, иди в органы милиции и прокуратуры. Важная и благородная у нас работа. Мы очищаем общество от дряни…
— Понимаю, — снисходительно соглашался Эдик, — вы — ассенизаторы общества, и хлеб ваш тяжел. Ассенизация — французское слово. А кто бы знал его, не будь русаков, владеющих французским? Стало быть, цель у нас с тобой, папа, двуединая: вы очищаете общество от скверны, а мы обогащаем его духовно. А в общем — делаем его лучше…
— Ну-ну, полиглот, обогащай, обогащай, да не крути нос от ассенизаторов.
— Я всегда за спайку наших рядов, — уверял Эдик с еле заметным оттенком двусмысленности.
— Ну-ну! — тоже начинал иронизировать отец. — Тогда хоть полипы в носу удали, чтобы чутье было лучше. Ибо эта аристократическая гнусавость нравится, думается, лишь тебе да твоей маме.
Пикировка прекращалась, так как в нее с сокрушительной энергией вступала уязвленная Белла Ивановна. Отец утыкался в газету, храня за очками лукавую прищурку, а Эдик принимался вполголоса декламировать Байрона, сосредоточенно следя за своим английским произношением…
Сегодня Окаевы собирались в театр. На торжественное заседание в честь Первомая. Отец только листал газеты, а не читал. Верный признак того, что он нервничал: жена слишком долго задерживалась у трюмо, можно опоздать в театр.
Эдик заглянул в свой кошелек на молнии, убедившись, что в нем кое-что есть, сказал «адью» и ушел.
На углу улиц старуха продавала первые степные тюльпаны — пиршество огня и солнца в эмалированном тазу.
— Сколько? — Эдик взял букетик — в нем штук шесть-семь цветков.
— Тридцать копеек, ангел.
Эдик присвистнул:
— Это ж, бабуся, три рубля по старым деньгам.
— А ты, ангел, на керенские переведи! Миллион будет али того более. Это ить цветы, культура, понимать надо…
— Вы убедили меня.
Он заплатил за три букетика, развязал их и связал в один. «Альбина обрадуется. Любит цветы, как киска молочко. Особенно, когда ей их на сцену кидают…» Эдик не на шутку был увлечен актрисой, но не знал, любила ли она его на самом деле или только притворялась любящей. Ведь и вся ее работа — притворство, игра. Цветам и подаркам она радовалась, как ребенок, при посторонних могла кинуться ему на шею и обцеловать: «Длинненький, миленький, спасибо, лапушка, спасибо!..» За такие мгновения даже притворство можно было простить.
В театр он вошел через служебный ход — вахтерша знала Эдика. Вторая дверь налево вела за кулисы. Там гудели голоса участников сводного праздничного концерта. Направо была гримировочная актрис. В приоткрытую дверь Эдик увидел сидящую перед трюмо Альбину и молчаливо расхаживающего скрипача Матвея. Матвей никогда не отличался многословием, он любил молчать и о чем-то думать, думать…
Как и ожидал Эдик, Альбина кинулась на шею и нашептала ему массу нежнейших слов. Матвей не обращал внимания на счастливую пару, но потом подошел и сказал вдруг:
— Ты знаешь, Эдуард, меня приглашают в Алма-Ату, в консерватории преподавать…
— Билет на самолет заказал? — Эдик досадовал на него за то, что бесцеремонно встрял в их интимный полушепот. — Во всяком случае, поздравляю. Приветственный адрес завтра пришлю.
— Спасибо, но я еще не решил, Эдуард. Я подумаю.
— Думай, Паганини, думай, Ойстрах!
— Я подумаю. Соглашусь и увезу с собой Альбину.
— Что-что?
Эдик растерянно взглянул на актрису. Ее лицо передернулось, и она неестественно рассмеялась.
— Что за шутки, Матвей!
— Как надумаю, так и увезу тебя, Зуева-Сперантова. В Алма-Ате примешь мою фамилию. Будешь Зуева-Сперантова-Игнатова.
Матвей взял футляр со скрипкой и вышел из уборной.
У Эдика на висках и лбу выступила испарина: «Язвит?.. А что, возьмет и увезет! Я ей золотой перстень с аметистом, я ей янтарное ожерелье, а он — серые прекрасные глаза и манерную черную бородку… И она уедет. Уедет, собака!» С двери, за которой скрылся скрипач, Эдик перевел взгляд на Альбину, оправлявшую перед зеркалом пышную прическу.
— Что это все значит?
— Я и сама не знаю, дружок. Мрачная шутка ипохондрика.
— Может быть, зарегистрируемся в загсе?