— Ни один еще не сошел… Проверим, проверим себя!.. Боюсь, что у меня настоящее. — Поднялась на цыпочках, чмокнула в уголок губ. — До свидания, Алеша!..
Ушла.
Зажгла в комнате свет и села к столу, подперев горячую щеку рукой. Проснувшаяся на своей царской постели бабка видела через открытую дверь Инкин склоненный профиль. Инка о чем-то думала, наверное, о хорошем, потому что тихо и светло улыбалась.
— Что-то припозднилась ты ноне, девонька.
Инка непонимающе подняла голову, все еще продолжая улыбаться своим теплым неулетным грезам.
— Вы не спите, бабушка?
— Только ты ушла утром-то, а на порог — мужчина. Моложавый из себя, пригожий да вежливый… Полюбопытствовал об тебе. Я сказала. А потом спросила, кто, мол, вы будете? Я, сказывает, законный супруг Инны Александровны…
Захваченная своими думами, Инка все еще не могла переключить внимание на слова бабки. И вдруг она вскочила:
— Супруг, говорите? Что ему нужно?
— Если, сказывает, не помиримся, то заберу дочку. Не позволю, слышь, портить ребенка…
— Портить ребенка?
Инка повторила эту фразу вполголоса, точно бы для себя одной. И поняла всю чудовищность задуманного Григорием. Хотела спросить, когда же он еще придет, но в это время в окно тихо и неуверенно постучали. С машинальной поспешностью она приподняла шторку.
За стеклом в неестественной улыбке кривилось лицо Григория. Инка отшатнулась, выронив край шторки. Какое-то мгновение стояла, прижавшись плечом к беленой стенке, потом опять отодвинула шторку.
— Чего тебе?!
Григорий все так же улыбался, криво, одной стороной, и манил пальцем: выйди, мол!
— Кто там? — нетерпеливо ворохнулась бабка.
— Супруг… законный…
Инка никак не могла найти шерстяную кофточку, хотя она висела перед глазами, на спинке стула.
— Так пускай входит, чего же!.. Беседуйте тут, чай, не помешаю.
Ей, конечно, очень хотелось послушать, как будет проистекать разговор между оскорбленным супругом и его неверной женой. Но Инка увидела наконец кофту, накинула ее на плечи и вышла во двор. После яркого света не сразу разглядела Григория. Голос его зазвучал над самым ухом:
— Ну, здравствуй, подруга жизни! Что ж молчишь?
— Пойдем на улицу, в горнице окна открыты…
Она сама удивилась спокойствию, с каким произнесла эти слова. И от этого почувствовала себя увереннее, теперь скособоченное недоброй ухмылкой лицо Григория не вызывало того первого расслабляющего страха, который она испытала, увидев мужа в окно. В конце концов, она ждала его приезда, в конце концов, она знала, что этой встречи и этого разговора не миновать.
— С чем пожаловал? — Инка остановилась на углу улиц, под желтым чахоточным светом одинокого фонаря. От этого света лицо Григория было серым и отталкивающим, как у утопленника. «У меня, наверное, тоже такое», — подумала она. — С чем пожаловал, спрашиваю?
— Ох и шлюха же ты, ух и шлюха! — Улыбка кривила рот Григория, похоже, помимо его желания. — Четыре года грел такую у…
— Обхохотаться можно, он — грел! — Инка спрятала руки под мышками, прислонилась к столбу. — Ты за тем и ехал, чтобы сказать, кто я? Помнится, после свадебной ночи ты обещал всю жизнь на руках носить. А ведь до свадьбы тебе тоже… что я всякая…
Григорий смешался. Да, было такое, попробовал бы тогда кто-нибудь плохое сказать о его Инке! Но то было давно и не о прошлом речь сейчас. Сейчас речь о сегодняшнем, больном, кровоточащем. Он видел, как они прыгали на палубу отходящего теплохода, как она на мгновение приникла к груди того, белокурого. Он целый день не уходил с пристани, искурил четыре пачки папирос. Он дождался их и, прячась за углами и в темных подворотнях, шел за ними до самого дома. Он все видел, он почти все слышал!..
Инка глубоко засунула руки под мышки, зябко прижала подбородок к груди.
— Ну, и что ты видел? Что слышал? Только то, что сам потерял? Я думала, ты за это время стал лучше, чем был. Из-за углов, из подворотен… — Она брезгливо передернула плечами, у открытой шеи рукой сжала ворот кофты. — Будь я мужчиной, будь я мужем любимого человека, да я бы…
— Что ты?
— Я бы и его и ее прикончила! — Инка провела языком по шершавым сухим губам. — Если я полюблю… — Она споткнулась на слове: разве не полюбила уже? — Я за любимого и в огонь, и в воду, горло тому, кто поперек… А ты! Поджал хвост и… Кошмар! Из подворотни!
— Мне нужно было убедиться. — Непослушными пальцами Григорий никак не мог выловить в пачке папиросу. Потом так же долго чиркал спичкой по коробку — не тем концом. Когда зажег и начал прикуривать, то лимонный огонек дрожал, как бабочка на ветру. — Теперь я удостоверился… Завтра пойду в суд. Ленку я у тебя отсужу, подруга жизни. Девочку — в круглосуточный, а сама — с кобелями? Отсужу! Свободно даже.
— Пожалуйста. В подпаски к свекрови определишь?.. Сколько свиней держите? Три? Четыре?
Если бы Инка кричала, скандалила, грозилась, Григорию было бы легче. Он сунул папиросу в рот обратным концом, обжег губы, вполголоса выматерился, словно произнес обычные слова присказки, словно подсолнечную шелуху привычно выплюнул.
— Не волнуйся, порядочным человеком выращу…