С другой стороны, вполне возможно, что акт составлен порядочным, честным человеком. Тогда не так чиста и невинна Кудрявцева? Возможно, она поторопилась за-явить в органы, чтобы уйти сухой из воды? Нет-нет, он не мог ошибиться! Да и свидетели за нее. Заступников у нее оказалось вдруг много, хотя и работает лишь полгода…
Пришел работник противочумной станции и положил перед ним письменное заявление, в котором рассказывал, как он вместе с Кудрявцевой разыскивал экспедитора, похитившего ящик водки. Он полагал, что Кудрявцеву опутали ловкие мошенники. Еремин спросил, откуда тому известно о деле мошенников и Кудрявцевой, тот с готовностью пояснил, что тогда же обещал заехать к ней за коньяком и хорошими папиросами. Заехал, а Кудрявцевой нет. Сменщица и рассказала все подробно.
И здесь эта напарница, эта тихоня! Ее он тоже приглашал. Не вошла, а робко протиснулась в щель между косяком и дверью. Так же робко и тихо опустилась на предложенный стул, ладошки положила на плотно сдвинутые, прямо поставленные коленки. Суровее, чем, может быть, следовало бы, повторил привычное: о правдивости свидетеля, о судебной ответственности за ложные показания, о том, что следствие опирается на силу и помощь общественности. Клава кивала, напуганно кивала. Так, по крайней мере, казалось Еремину. Часто шмыгала носом. У нее на кончиках ресниц, думалось, всегда дрожали слезы… Спрашивать стал более мягко. Она не отводила глаз от его лица, хотя, наверное, видела его сквозь поволоку.
— Что вам объяснять… Вы и сами знаете, что напрасно… Инна — правильный человек, а вы ее… Вы, — Клава взглянула на его голое темя, — вы пожилой человек, а разбираться в народе ни капли не умеете.
Еремин вдруг рассмеялся и отошел к окну. Его рассмешило то, что назван был пожилым человеком. Ох уж эта лысина! В сорок лет старцем сделала.
Перестав смеяться, повернулся к неподвижной Клаве. Глаза у нее были совершенно сухи, а щеки горели от малиновых пятен. Еремин пожалел, что так некстати засмеялся.
— Очень защищаете… Подозрительно защищаете, словно пополам делили выручку.
— Вы бы делили, да? Нет, товарищ следователь, не делили, нам нечего было делить. Этот преподобный экспедитор и мне предлагал, да я отказалась… Только жаль, струсила вам заявить, а Инка не струсила, вот вы ее и взяли… Ох и шустрые, прямо не знаю, как сказать вам еще!..
Вспоминая, Еремин улыбнулся: вот тебе и тихоня!
Но не одна такая ярая защитница нашлась. Вчера явилась к Еремину бабка, у которой жила Кудрявцева. И такой тарарам учинила! Какая-то полусумасшедшая старуха, ей-ей. По ее уверениям, Кудрявцева — самый святой человек на земле. Дескать, не там воров, ищете, добры молодцы, не тех ловите, у девчонки всего-то богатства — дитё, а вы ее в каталажку… Еще вы, мол, тут ей сто двадцать рублей приписываете, так это она, хозяйка квартиры, одолжила на время, чтобы та рассчиталась. Еремин только головой покачал: до чего можно дойти, бабуля! Ведь те деньги из других рук получены, от другого человека… Врала бабка, выгораживала с чистехоньким сердцем.
Неожиданной стороной поворачивались перед Ереминым люди. Они и радовали его, и удивляли, и нередко злили. Ну вот эта старуха. Зачем она говорила то, чего не было?! А если б Кудрявцева в самом деле была крупно замешана? Тогда как? Ведь многие факты против нее! Показания соучастников. Обвешивание. Халатность. Грубость. Но в то же время — лично заявила о жуликах. Полученные от экспедитора деньги принесла…
Прокурор звонил: не перегните! Иванов из областного отдела тоже: не перегните! Все это — работа ленинградца. Никому покоя не дает. Ну молодец! Не тряпка какая-нибудь. Раз пять приходил. Злой. Перекаленный. И только однажды разошлись черные, будто сажей намазанные брови, даже улыбнулся. Это когда узнал, что Инке в вину ставятся сто двадцать рублей, внесенные в кассу за испорченные конфеты. «Разве она не сказала, что я дал? Ну и чудная же… Узнаю Инку!..»
Еремин решительно захлопнул «дело», которое листал, и позвонил дежурному:
— Приведите, пожалуйста, арестованную Кудрявцеву!..
Инка вошла и остановилась у порога. Еремин из-под припухлых век всматривался в нее и пытался вспомнить, какой она была, когда впервые переступила порог его кабинета. И не мог вспомнить. Он видел ее ежедневно, и перемены в ней были незаметны для него. Вот у бухгалтера мешки под глазами налились, он с неимоверной быстротой обрастает щетиной. Видны перемены у экспедитора — глаза постоянно слезятся, как у больной собаки. Перестал умываться. А у этой — все прежнее, вся она та же: неприступный заносчивый вид, презрение во взгляде, завидное самообладание…
— Подойдите к столу, Кудрявцева… Распишитесь вот здесь… Нет, тут вот…
— Вы меня освобождаете?
— Да.
— Значит, верите? — Инка расписалась и положила ручку. — И надолго?
— До суда. Суд решит.
— А вы так и не решили?
— Если б не решил, то не отпустил бы. Так нужно было, товарищ Кудрявцева. Но будьте осторожны. Я полагаю, мы не всех взяли. Сомнение вызывает личность, составившая акт. Вы опознаете того человека, если встретите?
— И через сто лет узнаю!