— Платон мой друг, но истина дороже, — утверждающе качнул головой скрипач. — Не считаю нужным что-то скрывать… А это вот от Альбины. — Он положил на тумбочку небольшой пакет. — Просила передать…
Эдик отвернулся к стене, положив руку на забинтованную голову, ссутулив костлявые плечи. Матвею стало даже немного жаль его.
— Прости, Окаев, я был жесток, но — истина дороже. Я не хотел тебе зла… Поправляйся. Надеюсь, не последний раз видимся.
Матвей давно ушел, а Эдик все лежал, отвернувшись к стенке, закрыв глаза. Болезненно пульсировала кровь в подживающей ране. Ломило в висках от неистово стиснутых челюстей. Он не хотел разворачивать пакет Альбины, он догадывался, что в нем. Эдик достаточно хорошо знал актрису. В пакете — перстень и янтарное ожерелье.
Следователь капитан Еремин сидел в своем кабинете и бесцельно листал распухший том уголовного дела о хищениях на ликеро-водочном заводе. Первоначально, когда Еремину поручили заняться им, оно показалось ему чрезвычайно легким. Ведь достаточно было задержать машину экспедитора и сверить наличие водки с накладной, чтобы схватить жулика за руку. Но уже после ареста дяди Егора он увидел, насколько все сложней, чем думалось. Экспедитор от всего отпирался, говорил, что лишние ящики оказались в машине по какому-то недоразумению, видимо, ему нарочно подсунули их, чтобы опорочить его, «подвести под монастырь». И дядя Егор плакал искренними обильными слезами: «Сроду я, товарищ следователь, никому зла не делал, сроду врагов не имел… Кто ж это меня решил со свету изжить?!»
Пришлось привлечь целую группу оперативных работников, пригласить опытных ревизоров. И только после этого да после ареста Силаева клубок начал мало-помалу распутываться. Прижатые фактами, изъятыми поддельными документами, обвиняемые стали признаваться и валить все один на другого с торопливостью, которая объяснялась немудреной формулой: своя рубашка ближе к телу. Чистосердечными были две продавщицы, вахтер, бухгалтер. Путали, темнили лишь экспедитор и рыжий, с охальными глазами заведующий складами Пичугин, но потом и они признали свою вину. Однако Эдика Окаева Пичугин, по его словам, совсем не знал, а экспедитор лишь головой осуждающе качал: зачем же клеветать на честного человека?!. И все же Еремин намеревался сходить в больницу, хотя Окаев-отец категорически возражал против посещения: «Парень болен, а ты к нему с такими вопросами… Говорю же, не пойдет он на преступные связи…» — «А клеветническое письмо на скрипача?..» «И на это не пойдет, — сказал Окаев, но не с такой уверенностью. — Та клевета оборачивается против него клеветой…» Еремин искренне посочувствовал майору, но деликатно попросил больше не вмешиваться в следствие по делу о хищениях с ликеро-водочного. «Вы становитесь необъективными, товарищ майор, — сказал он ему. — Я вас прекрасно понимаю, но… прошу: не мешайте следствию!..» Окаев вспыхнул: «Не много ли на себя берете, Еремин?» И после этого при встречах здоровался сухо, холодно, а чаще — вообще словно бы не замечал сослуживца.
Узнав у лечащего врача о состоянии Эдика, Еремин сходил к нему в больницу. Эдик лежал белый и холодный, как снег. «Вы слишком плохого обо мне мнения, товарищ следователь! — вполголоса цедил он в ответ на вопросы Еремина. — Может быть, вы что-то с папой не поделили?.. Да, я написал на скрипача, написал на бланке, забытом папой. Написал, ибо люблю эту женщину. Но насчет того — нет, к жуликам вы меня не шейте! Не надо, товарищ следователь, вы же коммунист!..»
Да, против Эдика действительно не было веских улик. Но Еремину не верилось, чтобы мешковатый, опустившийся Силаев так искусно оговаривал прежнего дружка. Еще большее сомнение в чистоте Окаева-младшего вызывала клевета на скрипача. К сожалению, ответа на запрос в Алма-Ату еще не было. Впрочем, Эдик ведь и не отвергал собственного авторства, совершенно справедливо полагая, что это не приобщишь к хищениям винно-водочных изделий.
Разоблачение Эдика мало что добавило бы к делу, которое вел Еремин, и можно бы, отмахнувшись от Окаева-младшего, поставить точку. Однако Еремин не торопился ее ставить. В своей работе он больше всего любил эту маленькую точку, после которой на душе было ясно и покойно. Лишь после такой точки он был уверен, что дело не возвратят на доследование. В данном случае точкой должны были стать Эдик и Кудрявцева. Еремин, поразмыслив, понял, что, хотя ее и оговаривают все, кроме Силаева, она не виновна в преступлениях. Но его смущал акт, составленный на Кудрявцеву. Интуиция следователя подсказывала: здесь что-то не так! До сих пор не установлено, кто составил этот акт. Похоже, актом хотели сначала припугнуть Кудрявцеву, а уж затем приручить, вовлечь в компанию. Но кто писал его? Значит, не все преступники взяты…