– Если власть прогнила, то другого выхода нет. А ты что предлагаешь, журналист, так на нее и молиться?
– Нет, мне просто интересно, почему у нас власть периодически сгнивает?
– Потому что она развращает. При Сталине продажных чиновников не было, и счетов в американских банках у чиновников не было. А вот как он умер, хватка ослабла, они и пошли потихоньку вразнос. Сначала этот кукурузник, потом живой труп. А бюрократия взяла власть и сделала ее своей собственностью, вопреки интересам народа.
– Но ведь никто никогда не будет жить вечно. И диктаторов вечных не бывает. И после каждого обязана быть такая же катавасия?
– Только в том случае, если правящая партия окажется не способна выдвинуть нового сильного человека.
– Видишь ли, Михаил, это закон человеческой природы, или закономерность общественного развития – понимай, как хочешь. Диктатор потому так и называется, что выпалывает вокруг себя сильных личностей – боится их как потенциальных конкурентов. И после смерти диктатора новая сильная личность ему на смену не приходит никогда – ей просто неоткуда взяться.
– Значит, дерево свободы нужно время от времени поливать кровью патриотов.
– Это американское изречение. Вы ведь не признаете за Америкой моральный авторитет?
– Плевать. Эти слова были сказаны, когда Американской империи еще не существовало.
– Но американцы все же решили не заниматься таким регулярным поливом и предпочли стабильную самоочищающуюся систему.
– Ерунда. Просто они регулярно проливают не свою кровь, а чужую. Начали с индейцев и негров, теперь по всему миру разгулялись. И поливают ей уже не дерево свободы, а корни своей империи, живущей грабежом человечества.
– Красиво рассуждаешь. Учился в Москве на партийных курсах?
– Тебе какое дело? Болтаешь много, журналист.
– Миш, пошли, – жалобно протянул девичий голосок.
– Матери твоей что передать? – спросил темноту Самсонов.
– Что тут можно передать? Чтобы скоро не ждала.
– Не жалко тебе ее? Ей ведь второго сына терять.
– Ничего, свидимся когда-нибудь. Я подыхать не собираюсь. А если сдохну, то так, что она обо мне в газетах прочитает.
– Она не обрадуется.
– Ничего. Подумает немного и смирится.
– Михаил, а что ты знаешь о своем брате?
– О брате? Забудешь о нем, как же.
– Часто напоминали?
– Да всю жизнь. Чуть не каждый день.
– Представляю. Ставили в пример?
– Ставили. Что ни сделаю, мне – а вот Саша делал так-то и так-то. И еще о том, как он героически погиб. А мужики приезжали как-то к матери, спьяну мне по секрету рассказывали – глупо он и погиб-то.
– Как это – глупо?
– Случайно. Не повезло просто. Сидели несколько человек у бэтэра в тени, а тут – минометный налет. Короткий – всего пять или шесть мин кинули. Все рылом в землю, потом огляделись – на всех ни царапины, а ему осколок башку разнес.
– Матери не рассказали?
– Вроде нет. Да какая ей разница?
– Наверно, никакой… Так ты что же, на брата злишься?
– Не злюсь. Он в детстве снился мне несколько раз.
– Снился? Ты ведь родился года через три после его смерти.
– Все равно снился. Фотографии я ведь видел, да во сне не очень-то и понятно, что там за лицо. Просто знал – это брат. На качелях меня качал.
– А ты смеялся?
– Нет, плакал.
– Во сне?
– Нет, когда просыпался. Я тогда хотел, чтобы у меня был настоящий старший брат, а не мертвый. Они тогда уже редко у кого были, да еще с такой большой разницей в возрасте. И я страшно жалел, что у меня брат был, а меня не дождался.
Самсонов подумал, что, если бы Сашка остался жив, Мишка, скорее всего, никогда бы не родился. Вслух он этого не сказал, а только немного помолчал.
– Слушай, Первухин, а ты помнишь, кого в своей жизни забыл?
– Как это – кого забыл?
– Ну вот помнишь, что был человек, а имя и лицо из памяти стерлись.
– Дурацкие у тебя вопросы какие-то.
– Да нет, я просто такой опрос провожу. Уже уйму народа переспрашивал.
– Не знаю… Вроде есть такой. Не знаю, чепуха какая-то.
– Да ладно, какая разница. Я же не с телекамерой в прямом эфире тебя спрашиваю.
– Ну, помню. Одного точно помню. С детства еще. С раннего. У какого-то пацана в песочнице игрушечный самосвал отнял, а он только жалко так на меня посмотрел.
– Зачем отнял-то?
– Потому что у меня такого не было, а я хотел. В этой песочнице потом его и выбросил, через несколько дней.
– Почему выбросил?
– Не понравился он мне. И пацана этого все время напоминал.
– Знаешь, что это означает?
– Не знаю.
– Это означает, что у тебя не по возрасту рано развилось представление о совести. У обитателей песочниц она обычно не прослеживается.
– Не знаю. Тебе виднее, журналист. Не ходи больше за мной, башку оторву.
Два силуэта колыхнулись и растворились во тьме, а Николай Игоревич долго сидел на карусели, поглаживая гудящую голову. При малейшем его движении карусель покачивалась и нудно скрипела, словно молила о помощи кого-то невидимого и несуществующего.
11.Счастливая Бобо
