Ломакин стоял с глупым видом и странной позе, изогнувшись, словно пытаясь взглянуть на собственные ягодицы. Лиза отмотала бинт, смочила его холодной водой из чайника и приложила к ожогу, вновь преодолев слабое сопротивление несчастного.
– Я вызову "скорую", – сказала она, – подержи сам бинт.
– Не надо никого вызывать, – прохрипел Сергей.
– Как это не надо? Такую дырку в заднице прожег, ненормальный! Инфекцию занесешь!
– Сказал, не вызывай. Обойдется. Заживет, как на собаке.
– Дурак, ну какой же дурак!
– Да уж каким родился.
– Ну зачем, зачем ты это сделал?
– А ты не понимаешь?
– Что? Ты после своей тюрьмы стал таким чувствительным? Всерьез воспринимаешь слова обозленной женщины? До состояния полной истерики? Ты хоть понимаешь, что это чисто женская реакция?
– Ты опять за свое?
– Ладно, ладно, не буду больше. Что теперь делать? Компресс надо сменить, похолоднее сделать.
– Да ладно, успокойся. Подожди, говорю.
Лиза настойчиво занималась сменой компресса, Ломакин остановил ее, сжав горячими пальцами мокрую руку.
– Сказал ведь, подожди. Я должен тебе сказать… – он замялся и опустил взгляд в поиске непослушной блуждающей мысли, единственной из всех способной убедить высокомерную собеседницу в существовании тарус на колесах. – Я не был женщиной. Я всегда думал о тебе.
5. Эвридика
Утром Самсонов вышел из кабинета главного редактора после летучки и увидел на столе у Даши роскошный букет; судя по виду и оформлению, тот стоил несколько тысяч рублей.
– Даша, милая моя! – с деланным восторгом воскликнул прохиндей. – Кому это в нашем богоспасаемом учреждении досталась такая красота?
– А ты подумай как следует, – скромно улыбнулась девушка.
– Ума не приложу! А почему его тебе на стол поставили? Неужели сама счастливица не желает принимать этакое великолепие? Это как же мужик проштрафился, что ничего не помогает?
– И вовсе никто не проштрафился. Хватит дурака валять. – Даша обиделась без шуток со всей эмоциональной энергией впечатлительного сердечка. – Мне его подарили, понятно?
– Тебе? Не может быть!
– Почему это не может быть? Хочешь сказать, мне только три гвоздички полагаются?
– Нет, я хочу сказать, что этот букет предназначен для женщины возрастом никак не меньше сорока, а то и пятидесяти лет.
– С чего ты взял такую глупость?
– Это не глупость, милая Даша. Юным девушкам положено дарить букеты мягких пастельных тонов, оттеняющих прелесть их невинного возраста. Ну, а такое буйное разноцветье дарят солидным дамам, чтобы хоть слегка заретушировать следы времени на их изможденных лицах.
– Ты что, посещаешь курсы икебаны?
– Боюсь, икебана к теме нашего разговора ни малейшего отношения не имеет. Мы сейчас беззаботно болтаем об искусстве составления букетов, предназначенных соблазнять женщин. Возможно, это искусство моложе икебаны, но уж точно от него больше пользы, в том числе и в демографическом плане.
– Иди отсюда, Самсонов, не мешай работать. Совсем разболтался.
– Я-то пойду, Дашенька, а ты здесь об осторожности не забывай.
– О чем ты, какая осторожность?
– Да мало ли. Страсти – штука опасная. Вот, ты, например.
– Что я?
– Вот если ты как следует задумаешься, то сможешь вспомнить, каких людей ты забыла?
– Что значит забыла? Каких людей?
– Обыкновенных людей. Ты идешь по жизни, хоть и не долго, на твоем пути встречаются разные люди. Некоторые мимоходом, некоторые – основательно. Одних ты запоминаешь на всю оставшуюся жизнь, других – забываешь на следующий день после встречи. Так вот, ты помнишь хоть кого-нибудь из тех, забытых?
Даша пожала плечами:
– Нет, наверное. Если я их забыла, значит, я их не помню.
– В логике тебе не откажешь. Я имею в виду – если ты сейчас как следует задумаешься, то сможешь вспомнить, кого ты забыла и почему?
– Понятия не имею. Никогда не пробовала заняться такой ерундой.
– Вот видишь! Был человек, и не стало его, словно и не было никогда. А он, возможно, жив еще, нуждается в помощи или хотя бы сочувствии. А для тебя он умер.
– Кто он?
– Может, и они. Все, кого ты забыла.
– Катись, катись Самсонов, иди работать.
– Иду, иду, родная, по зову совести, но не по твоему злорадному рыку.
Даша досадливо махнула рукой вслед удаляющемуся журналисту, а тот изящно сделал ей ручкой и ушел работать, как обещал. После демарша Ногинского работа у него в самом деле появилась, и он не лгал, упоминая о совести. Он решил стать честным.
