Я не помнила, как проходила подготовка к похоронам. Я не помнила, как Рома забрал меня из больницы в дом к его маме. Запомнилось только, как в больничной палате Рома вместе с мамой собирали мои вещи, а я стояла у окна, как будто меня не было. Помню, как все вокруг рыдали, а я нет. Я ничего не чувствовала. Это потом я лежала в слезах и мечтала умереть. Ненавидела себя, проклинала. Была готова собственноручно себя задушить. Душа болела, металась. Требовала удовлетворения, наказания. Только кого и зачем, сама не знала. Просто испытывала потребность в крови за немыслимую боль, которая непрекращающимся фонтаном раз за разом обрушивалась на нас. Только все равно уже нечего было исправлять. Да и была ли у нас такая возможность? Но в больничной палате самой элитной клиники Одессы, я не чувствовала ничего. Во мне будто была разламывающаяся, сосущая пустота.
– Даш, давай поговорим, – немного хриплым голосом просил Рома. Трудно даже представить, сколько раз он произносил эту фразу. Сложив руки на груди, любимый привалился спиной к бетонной стене дома и прикрыл глаза. За пеленой своих страданий, я не хотела замечать его боли и горя.
– О чем? О чем ты хочешь поговорить, Рома? О том, что умер наш ребенок? Она даже глаза свои не открыла, понимаешь? Она не видела меня, тебя. Нас, – я дико затрясла головой, прогоняя в памяти этот момент. Я ведь искренне верила, что мою красавицу спасут. Мы бы вытянули. Задействовали самых лучших заграничных врачей. Только через час меня просто заживо похоронили. Даже малюсенького шанса не дали нам, не позволили прижать к груди теплый комочек, – Ромa, наша девочка пробыла час во тьме, подключенная к трубкам. Она так и не увидела света! Об этом ты хочешь поговорить? – тихо чеканила каждое слово.
Оглушающая тишина оказалась невыносимой. Я та, которая предпочитала молчать, вдруг замерла в ожидании взрыва или упреков.
Я же видела, как он держался из последних сил. Молчал. Терпел.
– Даш... – с какой-то даже покорностью произнес он. Снова щелкнул зажигалкой.
Мы были на улице, во дворе дома Тамары Ильиничны. Я сидела на ступеньках, Рома ходил взад-вперед, лишь изредка поглядывая на меня. Я смотрела на его напряженную спину, пальцы, обхватывавшие сигарету. Не могла отвести глаз от шеи, на которой вздувались вены при каждом мощном выдохе дыма.
Встав со ступенек, я неслышно сделала несколько шагов, остановившись, от хрипоты его дыхания, эмоций, переполнявших меня, заходившегося сердца. Провела рукой по щеке, вытирая катившиеся слезы.
Мы так и стояли, разделенные непониманием.
– Даша, родная, – отчаянно Рома взъерошил волосы на голове.
– Что?
Он не ответил, глухо прорычал, навалившись руками на перила, а потом бешено оттолкнулся ладонями.
– Зачем я приехала в Одессу? Зачем, Рома, ты меня сюда привез? Если бы не ты, я до сих пор вынашивала бы под сердцем нашу дочку, – он дернулся, переменился в лице, – но ты сделал по-своему как всегда, а чувства других людей тебе не важны? Как будто ты не мог сначала разобраться со своей женой, а потом уже тащить меня в свою разбитую жизнь.
– Я всегда о тебе в первую очередь думал, – Рома схватил меня за руку. Желваки заходили по его лицу.
Смотрел в упор, долго, уже по-иному. Молчал. А затем отшатнулся.
Все внутри сжалось.
Рома сделал пару шагов к дому, а потом словно в трансе развернулся, поднял вверх руку, вроде как хотел погладить. Но одумался, остановился и ушел прочь.
Мы оба еще не были готовы к откровенному разговору. Без слез, упреков, обвинений.
Дни бежали. Я пропадала на кладбище. Иногда одна, чаще с Ромой. Мы мало разговаривали, больше молчали. Решили дать друг другу время, передышку, самим разобраться, дать боли немного зарубцеваться.
Потом родила Аня.
Каждый день как начало кошмара.
Рома не присутствовал при родах, ему просто позвонили и сообщили, что жена родила. В тот момент я не видела его лица, так затряслись руки, что с трудом поставила чашку на стол.
Наверное, мне было бы в разы легче, если бы знала, что этот мальчик, его сын, будет жить в другом месте, не с нами. Я бы потихоньку свыклась, что у Ромы есть сын от другой женщины и oн проводит с ним время. И спокойней реагировала на улыбку, не сползающую с лица, когда карапуз произнесет свое первое слово "папа".
Но все было настолько противоестественно, когда Рома появился на пороге дома с маленьким свертком в руках.
– Знакомьтесь, это Лиза, – я заметила молодую девушку, мило улыбающуюся нам, – она будет смотреть за Сашей.
Саша. Он назвал сына в честь своего отца.
Наша жизнь скатилась в одно черное болезненное пятно. Нет, я была уверена в Роме и наших чувствах, ведь только любящие люди способны быть друг с другом в тех условиях, в которых оказались мы. Нас вместе уже ничто не держало, разве что хрупкое прошлое, которое мы старательно закапали, чтобы спустя каких-то пять лет броситься в омут с головой исправлять ошибку.
Однако, есть и другая сторона медали у затмевающего разума.
Называется, исправили.
