Брук мне каждый день рассказывала о том, в каком сейчас предвкушении находится от того, что я буду жить вместе с ней и ее мамой в их доме. Я слушала ее с болью в сердце и старалась не смотреть на ее счастливое лицо, чтобы не получить еще больше пыток для своей души. А потом, впоследствии, забоюсь посмотреть на ее опечаленное лицо с потускневшими искрами счастья в глазах, когда я скажу ей, что не смогу переехать к ним. Ее радость, ее терпеливые ожидания этого дня развалятся как карточный домик и всему виной я и мое решение.
Все эти три дня я еще думала, как преподать им эту информацию. Вполне естественно, что я не смогу сказать прямо: «Я иду к мафиози, чтобы работать на него». Вот представление. Я уже не хотела так быстро выписываться, чтобы оттянуть как можно дальше этот момент. Как только Эдвард согласился дать мне шанс, на моем сердце образовался камень. Он приносит такой груз, что тяжело дышать.
Поэтому, чаше всего, пока проводила время в клинике, я засиживалась на подоконнике, погруженная в свои мысли. Могла сидеть ночами напролет, если не могла уснуть.
Миссис Эванс ругала меня за то, что я не сплю и не позволяю своему организму восстанавливаться в полной мере. Она стала приносить мне снотворные таблетки и только они могли спасать меня от бессонницы. Стоило раньше их попросить у Маргарет, тогда бы у меня не было проблем с синяками и черными кругами под глазами. И тогда я бы точно меньше думала о своем будущем. Точнее, как. Я пыталась что-то разглядеть в этом туманном пространстве передо мной. Впечатление такое, что чем больше я стараюсь что-то рассмотреть, тем гуще непроглядная пелена. Она становится невесомой, вязкой жижей и пытается задушить меня.
Мне становится страшно иногда. По истине страшно. Иногда страха вселяется в меня так много, что я начинаю задыхаться. Он выталкивает все другие эмоции и полностью овладевает мною.
Я стараюсь меньше думать о своей участи. Ведь сама выбрала ее и просто должна плыть по течению. Глупое сознание, пытающееся распределить все детально.
Иногда, смотря в окно, по которому барабанил дождь, я плакала вместе с небом. Разглядывала прозрачные капельки, стекающие по стеклу, которые освещал фонарь, стоящий прямо над моим окном. Я оплакивала свое распланированное недалекое будущее. Когда поняла, что я свернула со своей дороги вновь, и вступила не на ту, которую так желала, я впала в депрессию. Ее я скрывала днем ото всех, и она подчинялась, а ночью она сама по себе выбиралась из глубин страдающей души и овладевала мною полностью. Душила, выбиралась слезами и терроризировала мой разум навязчивыми мыслями о сокрушительной судьбе.
Мой мир рушился на моих же глазах. Ссыпался как песок сквозь пальцы, а я даже не предпринимала никаких мер для того, чтобы остановить это чудовищное недоразумение. Стояла в стороне и смотрела, как безжалостный огонь сжирает мое счастливое и беззаботное будущее, о котором я так мечтала и которое сама по крупицам строила в своем подсознании.
Да, я плыла по течению, но хотела иметь хоть небольшое представление о своей жизни. Окончить университет и работать на любом месте по специальности. Это все, о чем я думала и что строила. И все это взорвалось вместе с кабинетом отца.
Мир мафии заменил мои невинные желания и мечты, жестоко вторгаясь в мою жизнь, ломая все принципы и стереотипы. Этот мир напомнил мне, что нет ничего идеального и прочного. Всему свойственно ломаться и заканчиваться.
Я увлекаюсь чтением различной истории. Но люблю чаще затрагивать темы эпохи Возрождения. Брук любезно мне принесла пару книг, и я наткнулась в одной из них на притчу Мирандолы, итальянского мыслителя эпохи Возрождения, в которой говорится, что Бог дал всем вещам и живым существам свое место. Камень будет здесь, тигр — здесь, дерево — здесь, река — там, скала — тут. Но, когда дошла очередь до человека, сказал: «А ты будешь вечно искать свое место».
Нет такого места, в котором человек сможет закрепиться навсегда. Мы же вечно скитаемся. Не только по миру, но и в своей душе. Люди даже не могут найти себя.
Читая что-то из психологии, которая успокаивает меня и направляет, я понимаю, что страшнее всего не разрушенное будущее, не изменения в жизни, не разрушенная рациональность мышления. Всему этому свойственно восстановиться. Страшнее всего — умереть в себе и не воскреснуть.
Стать бесчувственным.
Почувствовать лишь одно — как твоя душа медленно разлагается и гниет.
В таких случаях окружающие говорят, что человек просто пессимист, нытик или просто строит из себя жертву, для привлечения внимания. Нет. Просто у каждого есть свой предел. И он наступает тогда, когда уже не с чего находить спасение.
Во мне не будет предела, пока в моих желаниях сохранить своих родных и их жизни. Я буду твердо стоять на ногах, пока есть они.
Сейчас я брожу по тонкой грани раскаленной чувственности и обжигающего равнодушия, вытянув свои руки по сторонам. Я сохраняю равновесие, но словно маятник над двумя сторонами пропасти.
День выписки. Час дня. И я уже не плачу над своим несостоявшемся будущем.
