— Деций, как ты мог узнать этого воина, воина одного из наших племен? Неужели все эти внешние признаки как-то обозначены на его поясе?
Ауриана нетерпеливо глядела на Деция в ожидании ответа, но тот сидел молча, погруженный в угрюмую задумчивость. Внезапно он резко отвернулся от нее.
— Все, Ауриана! Я и так слишком много сказал тебе. Если я не перестану болтать, я могу превратиться в предателя своего народа.
— Твоего народа?! — казалось, сам воздух вокруг нее заискрился от того страшного волнения, которое охватило девушку. — А при чем же здесь твой народ? И вообще, теперь мой народ является по существу твоим народом. Ты раб, и ты принадлежишь нам. Поэтому ты должен опасаться стать предателем нашего народа. Какой же ты подлый! Ты мне уже сказал такое, что способно свести меня с ума, и вдруг после всего этого ты неожиданно замолкаешь. Я не позволю играть со мной подобным образом!
Она поднялась и, некрепко держась на ногах от выпитого вина, сделала несколько неуверенных шагов, а затем выпрямилась, постаравшись придать своему облику подобающее достоинство.
— Ауриана, умоляю тебя, останься. Я скажу тебе все, что ты только пожелаешь…
— Будь ты проклят! Сиди тут себе и молчи! А мне пора идти. Я и виду не подам, что мы когда-нибудь говорили с тобой — и, главное, никогда в жизни больше не подойду и не заведу с тобой беседу!
И она пошла по дорожке, ведущей к пролому в каменной стене, быстрой размашистой походкой солдата на марше.
Отчаянье охватило Деция. Казалось, что она удалялась, унося с собой жизнь, и окружавшая Деция со всех сторон пустота захолодила душу… Он передернул плечами от неприятного чувства покинутости и одиночества. Противоречивые чувства боролись в нем; он пытался и не мог разобраться в них.
Что такое «быть предателем»? Что означали для него теперь эти слова? Можно ли вообще назвать человека предателем, если его высказывания никому не приносят никакого вреда?
Само слово «предатель», если задуматься, было неуместно и звучало неестественно, как будто оно представляло собой всего лишь средство, с помощью которого армия принуждала к повиновению человека, находящегося далеко от нее, вне пределов досягаемости. С каждым месяцем, проведенным Децием в плену, легион, казалось, отодвигался от него все дальше и дальше. Армия, эта хорошо отрегулированная машина, прекрасно функционировала и без него, и было совершенно очевидно, что она сразу же забыла о нем. Деций вспомнил своих командиров, представителей римских аристократических семей. Они, конечно, понятия не имели, что такое тащить на своем горбу весь день тяжелую поклажу или рыть вокруг крепости до кровавых мозолей на ладонях оборонительные рвы…
Что же касается присяги, принесенной Императору, то Деций считал ее больше недействительной. С момента пленения с него как бы снимались все обязательства, и расторгались все его договоры, как договоры человека, перешедшего из одного мира в мир иной.
Ауриана же, с другой стороны, была здесь, рядом, живой и близкой. И от того, что она нуждалась в нем, у Деция сжималось сердце. И она тоже была страшно нужна ему. Она представлялась ему роскошным сверкающим цветком на безжизненной ледяной равнине.
— Ауриана!
Но она даже не замедлила свой шаг.
— Ну, хорошо, я уже сдался! Все! Я расскажу тебе все без утайки! Я больше не чувствую себя связанным присягой с этой проклятой армией! Никто даже не стал искать меня, не попытался спасти. Да пусть они все провалятся в Аид, я не хочу больше иметь с ними ничего общего! Ты права. Я теперь — ваш. Возвращайся и садись на место!
Ауриана остановилась и повернулась к нему. Он ожидал увидеть огонек торжества у нее в глазах, но в них была все та же кроткая боль и ощущение надвигающейся трагедии. «Она сейчас такая же, какими мы были прежде, в дни Ромула, — невольно подумал Деций. — Мы, римляне, теперь сражаемся за деньги. А она — за любовь. Я не могу соперничать с ней, не могу противостоять ей — во всяком случае, в этом мрачном, богами проклятом месте».
Когда она снова уселась, он положил отеческим жестом ладонь ей на колено, как бы успокаивая ее. И впервые в своей жизни Деций в общении с женщиной не совсем понимал мотивы своих действий — он не мог бы с уверенностью сказать, была ли это с его стороны вялая попытка соблазнить ее или неуклюже выраженное стремление завязать с ней товарищеские отношения. Ауриана же восприняла его жест скорее, как ребенок, нежели, как женщина. Как ребенок, крайне нуждающийся в утешении и опеке взрослого.
— Прежде всего, Ауриана, он наверняка не был гермундуром, не был он и воином из отряда Видо. Все, что ты мне показала, с очевидностью свидетельствует о том, что напавшие на усадьбу люди вообще не были германцами.
— Но разве такое возможно?
Деций пристально глядел на Ауриану.
