Марк чувствовал, что он будто бы поднялся в иной мир, старый, добрый, все понимающий, чья мудрость заключалась в терпении, накопленном им за тысячи лет. В воздухе, где-то совсем рядом, витал дух покровительницы этих мест, которая представлялась Марку старой колдуньей с молодым лицом и печальными водянистыми глазами. Ее всклокоченные травянистые волосы никогда не знавали расчески, а тело состояло из земли и холодного, вселяющего дрожь воздуха. Ее одеждой был ветер, задувавший со всех сторон и толкавший незваного гостя то туда, то сюда. В ветре же скрывалась и ее пылкая душа, которая заставляла поверхность воды играть волнами, которая врывалась в неведомые долины, поднимала ввысь лебедей, уносила пепел сожженных мертвецов, торопила дождь. Этот ветер дул привольно, в нем не было запаха городской гнили. Большой ястреб стремительно взвился ввысь из-за частокола и стал, быстро снижаясь и изредка делая взмахи крыльями, приближаться к Марку Юлиану, впечатлительная натура которого восприняла эту птицу неким часовым-хранителем, посланным местными богами узнать о том, кто нарушил их покой. Он почувствовал, что покровительница здешних мест приняла его.
Когда он подъехал поближе, то заметил, что частокол в одном месте завалился и повис, словно кусок мяса, вырезанный лентой вместе с ребрами из бока какого-то гигантского животного. Ворота были почти сожжены. Боевые тараны легионеров как правило оказывались бессильными против стен и ворот подобных укреплений, располагавшихся на возвышенности в этих северных лесах. Это происходило из-за их упругости, обеспечивающей устойчивость к сокрушительным ударам тяжелых таранов. Изнутри, словно из птичника, доносилось хлопание многих сотен крыльев — это из разбитых закромов неподалеку от ворот высыпалось зерно, и птицы всевозможных пород слетались сюда на нежданное пиршество.
Марк подумал о том, что мертвые, как всегда, питают живых. Он почувствовал, что оказался не во вражеском укреплении, а в храме загадок и чудес, очень старом, словно возникшем из-под земли на границе жизни и смерти. В поисках тайн люди всегда стремятся под землю или в горы, потому что в царящей там тишине отчетливо слышно шуршание духов.
Он проехал на лошади через довольно узкие ворота, почти физически ощущая присутствие в лесном воздухе чужой боли, той самой, которую чувствовали в свой последний смертный час женщины и дети, застигнутые в крепости врагом.
За полуразрушенными стенами, в молчаливой дымке виднелась череда холмов. Он не увидел там врага, вооруженного до зубов, да и не ожидал увидеть. Но у Домициана здесь был еще худший враг: сама природа, упрямо исторгавшая из себя все новую и новую растительность, которая никогда не покорится земным владыкам.
Наметанным взглядом Марк оценил качество сооружений, с грустью признав, что они скорее похожи на творения каких-то диких животных, а вовсе не людей. Их скорее можно было сравнить с птичьим гнездом или домиком бобра. Рядом с закромами был колодец, но инженеры Восьмого легиона осушили его, выкопав отводную канаву. Земля вблизи колодца была плотно утоптана — очевидно, там водили ритуальные хороводы. Ветер изменил направление, и на Марка Юлиана повеяло страшной вонью. Он взглянул на шалаш из жердей, находившийся в углу крепости, и увидел, как лучи солнца, пробивавшиеся сквозь широкие щели, освещали кучу трупов. Там лежали три женщины, младенец и мальчик постарше. Все они умерли, цепляясь друг за друга.
Потрясенный Марк Юлиан подумал, что человек никогда не сможет хладнокровно воспринимать такое зрелище. Нельзя безучастно смотреть в эти лица и видеть безграничный страх, сковавший навсегда их черты, на закоченевшую белую руку матери, обхватившую свое дитя в попытке спасти его. Кровь уже почернела, глаза мертвецов были открыты. Он с трудом поборол желание закрыть глаза младенцу, чтобы они не взирали на эту ужасную картину. Глиняный горшок, край которого все еще сжимала рука одной из женщин, да бочарная клепка — вот все оружие, которое было в распоряжении этих людей и оказавшееся бесполезным против коротких острых мечей легионеров, которыми они вспороли животы своим жертвам.
Зрелище было настолько отвратительным, что его охватила дрожь, и он чуть было не рухнул на колени. Волна тошноты подступила к горлу.
Большинство мужчин назвали бы это малодушием. На самом же деле это знание, которое висит на человеке как проклятие. Знание того, что о нем думают не как о человеке, а как о вещи, пригодной лишь для работы или убийства.
У Марка Юлиана появилось желание не покидать это место. Здесь он мог позволить жизни течь и развиваться свободно, пока ему не удастся найти секрет ее источника. В таком месте он мог жить так, как должны были жить человеческие создания с момента своего появления на земле, а не замурованным за стенами, покрытыми плесенью книг, раз за разом переписываемых людьми, никогда не видевшими того, что в них написано…
Каждый зеленый листок дерева около него казался изящным томиком в своем футляре, каждая трель ветра — голосом учителя философии.