Началась тяжелая, суровая борьба за жизнь Галла, которая напоминала Марку Юлиану о том времени, когда он вступил в почти безнадежную схватку на стороне своего отца против Нерона. Тогда он, движимый отчаянием, совершил поступки, граничащие по своей дерзости с безумием. Сейчас ему удавалось выходить сухим из воды только благодаря огромному запасу доверия, завоеванному им у тирана тем, что спас ему жизнь той памятной ночью. В Сенате Марк Юлиан произнес речь, которая восхваляла жизнь и деятельность Галла. Коллеги Марки посчитали его безрассудным глупцом, поскольку открытая поддержка человека, впавшего в немилость Императора, была равносильна самоубийству. Затем он размножил и распространил небольшой сборник эссе, включавший работу, авторство которой приписывали Галлу. В ней тот превозносил до небес недавние социальные реформы Домициана. Следующим шагом Марка Юлиана стал его визит к Императору. Он рассказал о возне вокруг Галла, высказав догадку о том, что все это — дело рук врагов Домициана, стремящихся представить его перед гражданами безжалостным, кровожадным тираном. Домициан внимательно выслушал его, сокрушенно покачивая головой и искусно изображая человека, искренне уязвленного происходящим и желающего блага всем своим подданным, которые, впрочем, не ценят его кротости и благожелательности.
— Никогда не забывай, — предупредил его Марк Юлиан, — что Сенат переживет тебя. Ты совершишь трагическую ошибку, сыграв на руку своим критикам и дав последующим поколениям историков повод опорочить твое имя.
Когда он произносил эти слова, Домициан буквально впился в него своими холодными, застывшими глазами, которые старались проникнуть к нему в душу и обшарить ее всю до последнего закоулка в надежде открыть какие-нибудь позорные мотивы. Бодрости духа от этого у Марка Юлиана не прибавилось.
Одним прохладным, ясным вечером в апреле новички узнали свою судьбу. Всех собрали во дворе. Печальный запах траурных благовоний проник за высокие стены и витал теперь в воздухе, еще более усиливая всеобщую тревогу и напряженность. Очевидно, рядом со стенами школы прошла похоронная процессия. Пахло чем-то сладким и терпким. К этому запаху примешивался аромат подгоревшей мускусной дыни. Да и само время суток, когда скорбные тени, отбрасываемые стенами, начинали отвоевывать все большее пространство, не очень-то располагало к веселью.
В душу Аурианы все больше проникало чувство одиночества и заброшенности, избавиться от которого можно было лишь одним способом — перенестись хоть на миг к очагу Рамис и прижать к груди Авенахар.
«Авенахар, почему я в своих мыслях больше не вижу тебя младенцем? Ты предстаешь передо мной девочкой, а не младенцем. Ты обладаешь своей собственной судьбой. Ты уже большая и вполне можешь понять, что твоя мать оставила тебя. Однако ты еще не настолько выросла, чтобы понять, почему я это сделала. Не презирай меня!»
К ним приближался Акко, наставник, заменивший Коракса. В руках у него был свиток папируса, а вслед за ним шел служитель, который нес факел. Ауриана насторожилась, словно услышала подозрительное шуршание в высокой траве.
Акко походил на Коракса не больше, чем натруженная ломовая лошадь на разозленного вепря. Это было, образно выражаясь, флегматичное, мирное животное, не заботившееся о расширении пределов своего пастбища. Никто никогда не видел его разгневанным или хотя бы взволнованным. Читая вслух документ, он мерно пережевывал слова, проявляя точно такую же прыть, как травоядное животное, лениво пощипывающее травку.
— Да будет известно, что в этот день, третий перед нонами, вы должны будете участвовать в трехдневных играх, проводимых в честь победы Императора Тита Флавия Домициана над мятежными хаттами…
Ауриана вдруг почувствовала, что у нее вот-вот затрещит кость — так крепко сжала ее руку Суния.
— Они будут организованы в рамках Цереальных празднеств… Анний Верий, императорский прокуратор Игр счел подобающим, чтобы в эти знаменательные дни, когда будет отмечаться славная победа нашего бога[12], большая часть хаттских пленников появилась перед зрителями.
Ауриана увидела, что некоторые гладиаторы Первого яруса не проявили решительно никакого интереса к сообщению Акко. Сарматка равнодушно позевывала, нумидиец по кличке Масса наклонился почесать ногу — мозоль, натертая наголенниками, похоже, беспокоила его гораздо больше, чем новость о том, что скоро ему, возможно, предстоит умереть. Однако для большинства слова Акко явились официальным объявлением даты их смерти. Все отчаянные надежды на то, что этот день так и не наступит, исчезли. Что касается Аурианы, то она, скрывая от всех свою радость, уставилась в землю. Она почувствовала, что судьба наконец-то настигла ее и бросила вперед с огромной силой. Ее пути были странны и неисповедимы. Сами боги облекли ее доверием выполнить священную клятву мести на песке римской арены под взглядами десятков тысяч посторонних людей.
Акко перестал читать и, обратив к ним свое печальное, вытянутое, как у лошади, лицо, сказал: