— Есть ли что-нибудь на свете, что бы мне удалось скрыть от тебя?
Тем временем мысли в его голове мчались с жуткой скоростью. Как ему направить беседу в нужное русло? Он знал, что Домициану очень нравилось обнаруживать тайные пороки во всех, кто в моральном отношении казался безупречным образцом. Признаться ему в совершении заурядного уголовного преступления была опасно, однако человек, который позволил себе какую-либо позорную страстишку или извращение, неизменно вызывал у Домициана симпатию и мог добиться даже расположения.
— Ах, если бы и тебе довелось когда-нибудь испытать такое унижение! — добавил Марк Юлиан после паузы.
Домициан задумчиво наклонился вперед. В нем боролись бешеная ревность и удовлетворение. Значит, и Марк Юлиан претерпел унижение и позор? Это чрезвычайно интриговало.
— А теперь выкладывай, что там у тебя и побыстрее. Какие тайны ты не в состоянии скрыть от меня?
— Никому не ведомо, куда может завлечь человека внезапно вспыхнувшая страсть. Я подкупил одного стражника Великой школы и однажды, переодевшись, прошел туда в надежде, что никто не узнает о моем позорном поступке. Стражник привел ее ко мне и предоставил нам укромное местечко. Но самое худшее впереди, и о нем мне совсем не хочется говорить.
Домициан угрожающе нахмурил брови и негромко зарычал. Однако в этом рычании, которое было больше похоже на хрюканье сытой свиньи, чувствовалось явное удовлетворение.
— Думаю, что эта женщина явно не в своем уме, — продолжал Марк Юлиан. — Сначала ее поведение внушало большие надежды. Я даже забыл, кто кого соблазняет. Но затем все это очарование превратилось в змеиное шипение.
Домициан внимательно слушал и медленно кивал головой, думая о том, насколько это было похоже на то, что случилось с ним самим.
— В мгновение ока передо мной вместо распаленной, сладострастной нимфы оказалась собака с оскаленной пастью. Мне здорово повезло, что я сумел уйти оттуда целым. Она напала на меня с острым черепком, пытаясь кастрировать. До сих пор в ушах стоят ее ругательства.
— У этой шлюхи язык как у гадюки, — брови Домициана разгладились, лицо расплылось в сочувствующей улыбке, а тело начало сотрясаться от доверительного смеха, которым смеются люди, посвященные в чью-то не совсем приличную тайну. — Давай-ка вырежем у нее этот противный язычок!
— Пусть остается при ней. Я получил хороший урок.
— Ну что ж, сегодня она тоже получит то, что заслужила. Ее коготки скоро повыдергают. Не принимай все это близко к сердцу. Я подыщу тебе что-нибудь получше. Могу прислать тебе сирийскую девственницу. Ей тринадцать лет, если не врет поставщик, и она сложена как Ниобея[16]. У нее огромные глаза и белые груди, словно два голубка. Я хотел было оставить ее себе, но у меня нет времени, чтобы заняться ею. Она твоя, держи ее у себя, сколько хочешь. Однако если я передумаю, ты должен будешь одалживать ее мне.
«Только не это!» — подумал Марк Юлиан.
— Твоя щедрость повергает меня в изумление, — произнес он тем не менее вслух.
«Что же мне делать с этой Ниобеей? Если я отпущу ее на свободу, как и предыдущую невольницу, подаренную им, он наверняка потребует ее обратно. И если ему станет известна истинная подоплека всей этой истории, его гнев будет невообразим».
В полумраке арсенала Ауриана стояла перед остро отточенными орудиями смерти, разложенными на столе. На поверхности лезвий, заточенных с обеих сторон, как в зеркале отражалось дрожащее пламя факела. Она перебрала несколько коротких мечей, пока не выбрала себе тот, который обладал солидной тяжестью и в то же время в руке казался почти невесомым.
«Это то, что нужно. Однако я должна как-то пометить его, чтобы заметить подмену».
Эрато ждал за дверью. Симпатии стражника, впустившего ее и наблюдавшего за ней с мрачной непроницаемостью, были неизвестны. Ауриана взяла два меча сразу и проверила центр тяжести, имитируя нерешительность в окончательном выборе. Затем незаметно нацарапала на рукоятке выбранного ею меча рунический символ Водана, бога войны — одна прямая вертикальная линия завершалась двумя короткими, расходящимися отрезками. Покончив с этим, Ауриана вдруг ощутила легкое дуновение воздуха, словно его разрезал взмах невидимого, божественного меча. Ей пригрезилось, что рядом собрались все призраки ее покойников: Зигвульф, Труснельда и Бальдемар вытянули к ней руки и умоляли о помощи. Она почувствовала облегчение.
«Дух пепла еще жив во мне. Подо мной огромные, дающие силу родные корни. Бальдемар, ответь! Разве я не была покорной слугой бога войны? Ты все еще гордишься мной, я знаю. Прости, что тебе пришлось ждать слишком долго! Иди со мной! Не посылай меня одну в это безжалостное место!»
Дорога из Великой школы к Колизею проходила по коридору, составленному из деревянных щитов. Иногда разгоряченные вином граждане пытались взобраться на стены, и тогда все сооружение содрогалось, словно по нему били своими ногами слоны.