Это обширнейшее пространство было освещено лучами солнца, проходившими сквозь круглое отверстие в велариуме. «Грозные и могущественные боги тьмы завладели Колизеем», — подумала она, устремив свой взор к небу и ожидая, что вот-вот раздастся громовой голос бога, от которого все эти грешники падут ниц. Однако вместо этого ее глазам предстала холодная, туманная бездна, откуда веяло запахами бойни, которые, клубясь, сгущались у верхних ярусов. Каждый взгляд тяжело давил на ее плечи, и Ауриане страшно захотелось повернуть вспять и бежать без оглядки, но дубовая дверь уже закрылась. Зрители ощупывали ее глазами, словно кололи иголками. Они бесконечно жаждали лицезреть таинство жизни и смерти. Последняя агония вызывала в них живейший интерес. Это было нечто вроде предварительного рассказа путешественника, отправлявшегося в последний путь, о том, что ему предстояло увидеть.
Ауриана и Персей вошли в ворота Смерти, украшенные фризами свирепых демонов. «Через эти ворота только что отбыл Целадон», — подумала она и не захотела смотреть на них.
Неторопливой, мерной поступью они шли по эллипсу арены, приближаясь к императорской ложе, по обеим сторонам которой стояли колонны, увитые лавром и увенчанные парящими золотыми орлами. На ложе красовались императорские гербы. Превосходные гобелены ниспадали по передней стенке почти до самой земли. Песок арены был расцвечен розовой, золотой и темно-зеленой краской. Эти оттенки постоянно находились в движении, так как ветер не переставал колыхать разноцветный парусиновый тент, проходя через которые солнечные лучи приобретали соответствующую окраску.
Рядом с императорской ложей стояли четыре младших наставника, в задачу которых входило подстегивать бойцов ударами кнутов и раскаленными металлическими прутьями.
Эрато стоял в центре арены и внимательно смотрел на Ауриану. Волнуясь, он переминался с ноги на ногу. Около него находился наставник Персея. Так было всегда. Наставники гладиаторов присутствовали на поединках, так как даже самым закаленным бойцам частенько требовались совет и поддержка.
Напротив ложи Императора располагалась ложа Консула. Под ней обычно находились музыканты. Ауриане не казался странным обычай римлян сопровождать поединки музыкой. Для нее эти бои были формой жертвоприношения, и она знала, что жалобные звуки ритуальных инструментов привлекали внимание богов. Сейчас барабан, флейты и трубы молчали. Всего лишь одна египтянка, с высокомерным видом стоявшая около водяного органа, пыталась извлечь звуки из своего инструмента. Это зловещее завывание создало у Аурианы впечатление, что она уносится в подземное царство, населенное бражничающими умалишенными. Этот орган более, чем какой-либо другой инструмент выражал дух момента. Темный, как Стикс, он говорил о конечности и краткости жизни.
Около музыкантов стояли два деревянных гроба. Откуда-то издали прозвучал голос глашатая: «Персей! Ауриния!»
Марк Юлиан сначала не узнал ее. Гладкие, зачесанные назад волосы, отливавшие бронзой, делали ее похожей на стройного, хищного зверя. В глазах Аурианы были видны хладнокровие и бесстрашие. Она вышла на тропу войны и была теперь прежде всего воином, а потом уже всем остальным. И все же Марк Юлиан чувствовал под всей этой суровостью внутреннюю хрупкость. То, с какой естественной гордостью она держала свою голову, наполнило его душу неизъяснимыми переживаниями.
«Бедное, осиротевшее дитя лесов! В движении одной твоей руки больше благородства, чем у всей этой знати, занимающей почетные места. Кровопийцы! — думал он, вглядываясь в озверевшие лица толпы. — Когда вы пробудитесь? Почему величайшим сооружением в нашей стране стала человеческая бойня? Почему никто даже не задался этим вопросом?»
Реакция на появление высокой женщины из варварского племени и фракийского гладиатора была разноречивой. Те, кто занимал места сенаторов, смотрели на все это со снисходительным презрением как на доказательство растущей изнеженности и извращенности вкусов Императора — убийцы Лициния Галла. В былые времена такую глупость не стали бы терпеть. Ведь тогда считалось, что состязания между гладиаторами призваны воспитывать во всех слоях общества храбрость и презрение к смерти. Однако они считали выражение открытого неодобрения унижением своего достоинства и ограничились лишь негромким ворчанием и покачиванием головами. Люди, принадлежащие к сословию всадников и сидевшие неподалеку от ограждения, заранее начали зевать от скуки.
— Спустите на них собак! Спаси нас, Аристос! — изредка покрикивали они.