Тонкий слой песка, налипший на влажное тело Аристоса, делал его похожим на гигантского призрака. Огромная рука с мощнейшими мускулами бессильно валялась на песке. Теперь в ней не было мощи, она была не способна поднять даже себя. Метон держался от тел на почтительном расстоянии, словно там лежала только что убитая гадюка. Трудно было поверить, что Аристос больше не сможет причинить вреда даже мухе. Какой печальный и несолидный конец для одного из величайших гладиаторов, которых когда-либо воспитала Великая школа!
— Отважная женщина! — произнес Акко. — Она совершила невозможное и заплатила за это своей жизнью. Да это же чудо из чудес! Она убила Аристоса! Только подумать! Одна из моих учениц, ты же знаешь! Мы устроим ей похороны не хуже, чем Родану. Если понадобится, я сам соберу деньги.
С разных сторон стали доноситься крики недоумевающей публики.
— Кто победил?
— Аристос! Хватит! Вставай! — орали его поклонники. — Аристос — король!
Однако большая часть зрителей пребывала в замешательстве, не зная, радоваться или грустить.
Первым от шока, поразившего всех, оправился Метон. Он подошел к Ауриане, намереваясь стащить ее труп с тела Аристоса. За его спиной уже показались бежавшие рысцой нумидийцы, несшие двое носилок для мертвецов. Но едва лишь Метон протянул к Ауриане руку, она внезапно встрепенулась. Метон в испуге вздрогнул и резко отдернул руку.
Устало, с невероятными усилиями Ауриана приподняла голову — сонная Афродита, поднимающаяся из океана своих волос. Даже это простое движение показалось ей землетрясением и произвело титаническое воздействие на ее тело.
— Ауриния жива! — восторженно взревели тысячи глоток, заставив Метона заткнуть уши. — Да здравствует наша Ауриния!
Она протянула руку в запекшейся крови Метону, чтобы тот помог ей встать. Ее глаза не светились победным огнем, Метон это видел явственно. В них было лишь странное, теплое спокойствие, как будто она побывала в объятиях матери, утешившей ее после ночного кошмара.
Сторонники Аристоса стали снимать свои сандалии и швырять их в своего любимца, тщетно пытаясь заставить его встать. Они были уверены, что он жив и смеется в лицо смерти. Даже после того, как они увидели его лицо и после того, как нумидийцы кое-как взгромоздили его тушу на носилки, подняли их на плечи и направились к выходу, в их сознании никак не укладывалась мысль, что их кумир, непревзойденный король арены, погиб.
— Наказать ее! Отрубить ей голову! — злобно орали эти люди, оскалив рты и захлебываясь пеной.
Сторонники Аурианы откровенно потешались над ними, показывая на них пальцами. Многие же завсегдатаи Колизея еще долго упорствовали в своем заблуждении относительно мнимой смерти Аристоса, зловещий призрак которого никак не мог успокоиться. Некоторые утверждали, что видели его поздно ночью, когда он, войдя в свой излюбленный кабачок, потребовал кувшин вина. Другие настаивали на том, что он продолжает тренироваться втайне от всех. Они говорили, что Аристос очень ловко провел всех и обязательно вернется на арену, если не на этих Играх, то на следующих. Даже после его нынешних похорон, которые по своему размаху затмили государственные, все же оставались и такие, которые ничему не верили и утверждали, что сожгли тело другого, а Аристос жив.
Поднявшись с помощью Метона, Ауриана услышала бурю аплодисментов и восторженный рев публики, волнами захлестнувший Колизей. Ей показалось, что эти волны подхватили ее и понесли.
«Они ничего не знают обо мне, — подумала Ауриана, — ничего о том, почему я это сделала, однако нужно ли волне знать того, кого она несет?»
— Приведи коня! — приказал Метон помощнику. — Иначе мы не пробьемся сквозь толпу.
Ауриану поразило опьяняющее чувство свободы, какого ей еще не доводилось испытывать. Многолетняя погоня за Одбертом подавляла ее дух и господствовала над каждым ее поступком, а теперь все это внезапно кончилось, и Ауриана ощутила себя в совершенно ином состоянии — она могла быть женщиной или одиноким волком. Или туманом, встающим над озером. Перед ней словно тихо открылись ворота, о которых она даже не подозревала. Эту свободу у нее не могло отнять даже позорное рабство, как бы ее ни угнетали эти римляне. Эта свобода была внутри Аурианы. Однако такое состояние имело и некоторые особенности: она ощутила какой-то толчок, сопровождавшийся шумом, и вспышку холодного, неприятного света, словно она была младенцем, только что выползшим на свет из материнского чрева. Ей захотелось по-волчьи выть.
«А не избрать ли мне заодно и новое имя?» — мелькнуло у нее в голове, но она тут же передумала.
