Домициан сидел, не двигаясь, с восковым лицом, предавшись раздумьям. Он был похож на существо без жизни, его глаза застыли как у изображения египетского бога на надгробии. Его взгляд был устремлен поверх голов пяти арестованных заговорщиков, стоявших перед ним в кандалах. Император уже успел сменить одежду, так как старая пропахла тюремной вонью, и выкупаться в ванне. Его тело было намаслено ароматическими мазями, а на голове красовался лавровый венец. Одет он был в роскошную пурпурную тогу, вышитую серебряными звездами.
На него снизошло прекрасное настроение. Уже давно он не чувствовал себя так превосходно. Префект городских когорт заверил его, что с беспорядками на улицах города будет покончено в самое ближайшее время. Только что раскрыт и ликвидирован заговор. На душе Императора, однако, остался неприятный осадок после смерти Аристоса, но разве этот знак недовольства богов не был компенсирован тем, как ловко он перехитрил Марка Юлиана?
Домициан давно уже привык решать все щекотливые дела, в которых следовало избегать огласки, в своей спальне. Решения, принимавшиеся здесь, явно способствовали прославлению его имени. И вот теперь ему опять предстояло разбирательство с теми, кто осмелился посягнуть на святое святых, на его жизнь. Но он не спешил, продолжал лениво рассматривать стену над головами пяти жалких негодяев, закованных в цепи.
Каждому живому существу, каждому народу боги уготовили свое место. В такие моменты он особенно остро ощущал свое величие и любил пофилософствовать. Когда люди выпадают из ниши, которую им определила Минерва, случается беда. Именно в этом и заключается источник богохульства, раздоров и преступлений.
В течение долгого времени Домициан зловеще смотрел на пятерых предателей, вставших на колени и ползающих около стены. Они явно собирались молить его о пощаде. Задача перед Императором стояла не из трудных. Он даже мысленно сравнил ее с работой дворцового раба, следившего за уборкой мусора и вывоза его на свалку.
Первым слева стоял гладиатор, которого звали Циклоп. Своим прозвищем он был обязан большому округлому шраму, впившемуся в его широкий лоб ровно посередине и походившему на огромный пристально смотрящий глаз. Приземистое, кряжистое, обросшее мускулами тело и длинные руки придавали ему поразительное сходство с обезьяной. В мозгу Домициана нехотя зашевелилась мысль о том, что существует какая-то не совсем ясная причинная связь между преступными наклонностями человека и его внешностью. Циклоп смотрел на него настороженно и внимательно. Домициан рассудил, что эти качества были результатом упорных тренировок и многочисленных боев на арене. «Тебя ждет верная смерть, ты, невежественная тварь! На арене твои шансы были значительно выше».
Рядом с Циклопом находился Стефаний, давний мажордом императорского дворца, чье простодушное, доверчивое лицо было знакомо Домициану еще с детства. Участие Стефания в этом деле не было для него сюрпризом. Мажордом был уличен в растрате казенных средств из дворцовой казны, предназначенных на хозяйственные расходы. Взгляд Домициана на секунду задержался на перевязанной руке Стефания — три дня назад он сломал ее, оступившись на лестнице. Он улыбнулся Стефанию, подумав, что не следовало ее перевязывать. Все равно она не успеет срастись. Стефаний застенчиво улыбнулся в ответ.
Затем Домициан перевел взгляд на следующего злоумышленника, Клодиания, центуриона гвардии, и поспешил отвести глаза, поскольку в живых, черных глазах этого человека было столько откровенного презрения, что прекрасное настроение Императора могло испариться как дым. Рядом с Клодианием был Сатур, высокий ливиец с медной кожей, служивший камердинером у императрицы. Глаза Домициана с трудом оторвались от пухлых, чувственных губ Сатура. В мыслях он уже ласкал это стройное гибкое тело. У Императора уже давно чесались руки отправить этого камердинера на плаху, ибо он знал, что присутствие Сатура возбуждающе действует на кровь императрицы. Домициан на расстоянии ощущал желание своей жены насладиться этим совершенным мужским телом. Совершенно случайно ему однажды выпал случай самому убедиться, что Сатуру не было равных в искусстве ублажать собой других мужчин. Поэтому мысль о том, что придется расстаться с источником невероятных наслаждений, была для Императора непереносима.
