В глубине его спокойных и внимательных глаз угадывалась какая-то интрига, и ей вдруг стало ясно, что именно такой ход был задуман Марком Юлианом с самого начала.
Домиция Лонгина с трудом удержалась от ответной заговорщической улыбки. Умный человек, ничего не скажешь. Нашел способ побеседовать со мной наедине и в то же время на глазах у всех, в том числе и преторианцев. На виду, но вне пределов слышимости. И выглядит это вполне естественно. Кто, наблюдая за ними, сможет обвинить их в сговоре?
Вместе они поднялись из-за стола. Их сотрапезники, увлеченные своими беседами, едва ли обратили на это внимание. А те, кто все же обратил на это внимание, сочли заинтересованность императрицы вполне естественной, потому что все знали о ее разочаровании из-за задержки строительства библиотеки.
Идя впереди Марка Юлиана, Домиция Лонгина ощущала себя путником, рискнувшим ступить на узкий мостик, перекинутый через глубокое ущелье, на дне которого мчится быстрый поток, разбивая свои воды об острые камни. Разум говорил, что мостик вполне надежен, но от взгляда вниз захватывало дух.
Они еще находились в пределах слышимости преторианцев.
— Встань вот сюда, — сказал Марк, — что ты видишь к западу? Там прошла бы аллея, если вход расположить там, где, я думаю, он должен быть. Отопление можно провести отсюда, несмотря на все возражения Атрида. А теперь посмотри на всю перспективу с востока.
Он взял императрицу за руку, что было весьма кстати, потому что ее роскошные сандалии были очень неудобными при ходьбе. Домиция Лонгина сделала четыре осторожных шага вперед. Ее рука дрожала, как голубь, попавший в силки.
Марк Юлиан критически посмотрел на нее. Эта хрупкость и деликатность вызвала у него сомнение в том, что Домиция Лонгина способна правильно воспринять все то, что он собирался ей предложить. По положению она была матроной, но при этом имела черты еще не вполне созревшей женщины. Своим наивным выражением лица, по-детски припухлыми губами она напоминала девушку-подростка. Ее глаза были голубыми, как бездонное небо, нежными, словно излучающими спокойную прохладу. Они чем-то напоминали Марку гребешков, которых вытаскивают из ракушек. Светлые волосы, легкие, как дым, и неопределенные, как ее мысли, были стянуты в узел на затылке. Они немного растрепались и съехали вперед, придав ее лицу нежное, неуловимое выражение. Ее кожа была полупрозрачной, даже легчайшие прикосновения ее столы из ажурного шелка казались грубыми. Глядя на это тело, мягкое как взбитая пуховая подушка, трудно было поверить, что внутри его скрываются тривиальные мускулы и кости. Домиция Лонгина казалась неземным созданием, слишком уязвимым в этом мире. И все же от уверенно поднятого подбородка веяло решительностью, а глаза поблескивали озорным, бедовым огоньком. Марк Юлиан решил, что она какая-то неуловимая, наверное, поэтому Домициан так пристально следит за ней. Ведь он совершенно теряется и не знает, как себя вести с женщинами, которые его отвергают как телом, так и душой. Убедившись, что их никто не слышит, Марк Юлиан выпустил ее.
— Я просил аудиенции, — тихо произнес он, — и, конечно, понимаю, что ты не могла ответить.
Домиция Лонгина внезапно почувствовала, как воздух давит ей на грудь, у нее перехватило дыхание.
— Не всегда можно располагать собой так, как этого хочется, — прошептала она чуть дрожащим голосом. — Я очень рада, что ты знаешь истинную причину моего молчания.
Императрица продолжала смотреть на котлован, притворяясь, что слушает объяснения Марка Юлиана.
— Ты очень милостива и добра ко мне, — поблагодарил Марк Юлиан. — Я хотел бы с твоего разрешения перейти к делу, о котором намеревался беседовать с тобой еще тогда. Теперь мы можем разговаривать в полной безопасности.
— Да, я слушаю тебя, — выдохнула она еле слышно, словно невеста, произносящая слова брачного обета. Однако лицо ее сохраняло непроницаемое выражение. Двигая рукой в воздухе так, словно он рисовал воображаемую арку, Марк Юлиан говорил о том, что он хотел ей сказать.
— Я хочу сообщить тебе, что моей целью является убийство твоего мужа.
Тело Домиции Лонгины сжала сильнейшая спазма, словно ей на шею накинули петлю и начали затягивать. В глазах появился слепой, животный страх. Ее правая рука стала медленно подниматься вверх.
Марк Юлиан закрыл глаза. «Пусть будет проклята вся моя жизнь, любовь, все устремления, все боги. Я ошибся в ней. Она зовет охрану. Я пропал», — думал он.
Но Домиция Лонгина не произнесла ни звука. Поднятая рука остановилась у горла. Это был инстинктивный жест защиты, но, опомнившись, императрица принялась поправлять этой рукой выбившийся из прически локон. Когда Марк Юлиан посмотрел на нее снова, то к своему удивлению не обнаружил никаких следов волнения, хотя она и избегала встречаться с ним глазами. Он почувствовал, что этим она стремится установить своего рода защитный барьер, словно опасаясь, что он сможет заглянуть слишком глубоко ей в душу.
