Мать послала ее с другими богомолками на поклонение святыням в Воронеж и Задонск. В Воронеже архиепископ Антоний сказал Пелагии:
– А ты, раба Божия, останься.
Он беседовал с ней наедине три часа. Спутницы ее позавидовали такому вниманию к «дурочке». Окончив беседу с Пелагией, архипастырь сказал:
– Ну уж, ничего не могу говорить тебе более. Если Серафим начал твой путь, то он же и докончит. – А затем добавил ее спутницам. – Не земного богатства ищу я, а душевного.
Когда мать Пелагии второй раз была с ней в Сарове, она рассказала о. Серафиму, что дочь от рук отбилась, что на цепь ее пришлось посадить.
– Как можно, – воскликнул старец. – Пусть она по воле ходит. А то страшно будете за нее Богом наказаны.
Родные перестали держать ее на цепи. Получив свободу, она почти все ночи проводила на погосте Напольной Арзамасской церкви. Ее видели молящуюся ночами Богу под открытым небом с поднятыми вверх руками. Днем же она юродствовала, бегала по улицам, кричала, прикрытая лохмотьями, без куска хлеба, голодная и холодная. Так прошли четыре года.
Великого старца Серафима уже не было в живых.
Монахиня из Дивеевской общины предложила взять Пелагию в Дивеево, та с радостью согласилась. В Дивееве Пелагия Ивановна провела последние 47 лет своей жизни.
В монастыре она продолжала подвергаться побоям. Бегала по монастырю, била стекла в кельях, колотилась головой о стены. Большую часть дня она проводила на монастырском дворе, сидя или в яме, ею выкопанной и наполненной навозом, или в сторожке в углу, занимаясь непрерывно Иисусовой молитвой. Летом и зимой она ходила босиком, становилась нарочно ногами на гвозди, прокалывала их насквозь – истязала себя всеми средствами.
Питалась хлебом и водой. Случалось, пойдет вечером голодная просить хлеба по кельям сестер, которые ее не жаловали, и вместо хлеба получала толчки и пинки.
Как-то стала она бегать в кабак, пошли пересуды. А, между тем, она сохранила жизнь двоим людям. Целовальник замышлял покончить со своей женой. Однажды, ночью, завел ее в винный погреб, занес над ней руку, как притаившаяся за бочками Пелагия Ивановна схватила его и закричала:
– Что ты делаешь? Опомнись, безумный! – и тем спасла обоих. Больше она в кабак не ходила.
Лет семь о ее родных не было ни слуху ни духу. Но вот на дочь собралась посмотреть ее мать со своей падчерицей. Прозорливая Пелагия Ивановна в этот день была скорбная. Объяснила, что мать не хочет показаться ей на глаза, а думает увидать ее из окошка кельи. Видимо, как крепок ни был ее дух, ее глубоко огорчало отчуждение родных. Она предложила ходившей за ней доброй монахине Анне Герасимовне пойти к ним:
– Они боятся, чтобы я с ними не поехала. Так вот что: как запрягут лошадей-то, я в их повозку взойду, да и сяду. Они и подумают, что я с ними хочу.
Она грустно улыбнулась, и у монахини сердце перевернулось от жалости.
Поздоровавшись с родными, Пелагия Ивановна вдруг прыгнула в запряженную повозку и ударила по лошадям. Вернувшись, она сказала рассерженной матери и сестре, протягивая вожжи:
– Нате, Бог с вами, не бойтесь, до гроба я к вам не поеду.
Однажды приехал ее родной брат, велел сшить ей кожаные коты. И кожу привез, и за работу заплатил. Сшили, чтоб она босой не бегала, а она их выбросила.
Пелагия Ивановна всегда заранее знала про приезд родных. Однажды говорит она Анне Герасимовне.
– Ныне арзамасские приедут, я буду у церкви, тогда придешь за мной. – И ушла.
В этот же день подходит к этой монахине молодой, бравый мужчина.
Это был муж Пелагии. Сопровождавший его приказчик стал ему доказывать, что она безумная, а он говорил, что она притворяется.
Поклонившись мужу, Пелагия Ивановна сказала:
– Не ходила я в Арзамас, и не пойду, хоть всю кожу сдери с меня.
Муж молча ей поклонился и ушел. Это было их последнее свидание.
Через несколько лет, летом 1848 г., Пелагия Ивановна стала вдруг стонать и плакать.
– Умирает он, – кричала она, – да умирает-то как: без причастия!
Приехал приказчик почившего. Оказалось, что все, что накануне показывала Пелагия Ивановна, то и случилось с ее мужем: он, корчась, бегал по комнате, стонал и приговаривал:
– Ох, Пелагия Ивановна, матушка, прости ты меня, Христа ради. Не знал я, что ты терпишь Господа ради. А как я тебя бил-то. Помоги мне! Помолись за меня!
В течение 40 лет Пелагия Ивановна не упоминала о муже. А как-то сидит она печальная, подпершись рукой.
– Что это ты, матушка? – спросила ее Анна Герасимовна.
– Ох, Сергушка, Сергушка, – отвечала она с тяжелым вздохом, – по тебе и просфорки-то никто не подаст.
Вероятно, это был день именин покойного, и, конечно, Пелагия Ивановна постоянно молилась за него.
Ее любимое место в келье было на проходном месте, между трех дверей у печки на войлоке. Здесь она повесила изображение старца и первоначальницы обители, матушки Агафьи Симеоновны Мельгуновой, и все время вела с ними беседу, подавая им цветы.
