Каждый вторник мне привозили короб «белья» – деревянных матрешек, которые я расписывала и сдавала через неделю. Потом я заболела, простилась с матрешками и начала шить кукол и сдавать (за копейки!) в кооператив. Потом было много всякой мелочной работы. А в промежутках из старой одежды Музы я перешивала что-то для Машки, Игорю шила куртку и – сейчас это кажется дичью! – трусы, чтобы сэкономить копейки. По этой же причине я не садилась в автобус, а тащилась в любую погоду две лишние остановки, чтобы купить сметану и творог чуть дешевле, а в другом магазине – еще остановка – дешевые овощи. Потом оказывалось, что где-то я сэкономила, а где-то заплатила дороже, чем в магазине возле дома. Так на так и получалось.
Ни радости, ни гордости, ни блаженства я не испытывала, посетив сей мир в его минуты роковые. Я не революционер, я – обыватель. Меня уничтожал быт и инфляция. Тем более, пока все это происходило, я постоянно болела, и Машка болела, болела, болела…
К бытовой безысходности и мукам добавились сугубо личные. Не получилась у нас с Игорем половая жизнь, вот в чем штука. Первый раз мы как-то справились. Пережить можно. Пережила и следующие разы, и еще много раз. Я слышала, что поначалу женщины ничего особенного не чувствуют. Вот я и ждала, что почувствую, не знаю что, то есть любопытство было. Но ничего не случилось.
А ведь я была готова принять эту жизнь (половую), несмотря на некоторые свои особенности. Я ведь и обнаженное тело неправильно воспринимаю. Как что-то неприличное. Пляж не люблю, даже летом ношу закрытую одежду – так я чувствую себя защищенной. Мне неприятно смотреть на мужчин, которые дома ходят без рубашки и майки. И я знаю, откуда это пошло. От Зураба, который расхаживал по нашей квартире, демонстрируя совершенство своего торса и распространяя острый запах пота, запах кобеля. Голое тело я признаю в искусстве, желательно, у мастеров прошлого. Что же касается половых органов, не аполлоновых, а реальных, это, на мой взгляд, самое уродливое и неэстетичное, что есть в человеке – в мужчине и женщине. Почему орудия любви и рождения новой жизни так отвратительны? Помню, как впервые увидела мужские гениталии (они принадлежали моему мужу). Налитый багрово-фиолетовой кровью, атласный от натянутой до предела кожи, источающий слизь, вырост, полип какой-то, вздрагивающий от нетерпения, произвел на меня, мягко скажем, шокирующее впечатление. Я так и не уразумела, почему Игорь смотрел на эту штуку с гордостью и восторгом.
Он был тогда совсем неопытен, он даже не представлял, что половой акт – дело парное, а не одиночное, и все время солировал, забывая обо мне. И был он до этого дела очень охоч, а поскольку соответствовать и разделить его радости я не сумела, он стал восполнять недостающее на стороне. И столько ему нужно было всего этого, что удовлетворить его могла разве только особь с бешенством матки. Ну, а в особях всяких-разных недостатка не было.
А тут и «сексуальная революция» – нате вам на блюдечке с голубой каемочкой. С ручейка все начиналось, с каких-то скромных врачебных книжонок, где подтверждалось, что секс существует, и как им следует грамотно заниматься. У меня была такая книжка, заинтересовавшая меня революционной мыслью о том, что застенчивость в постели не украшает и сексуальные фантазии в любви допустимы, если партнер не против. А вот фильм «Маленькая Вера» меня не просто не заинтересовал, я его возненавидела, в нем была показана жизнь, которая меня отвращала. Но фильм оказался не так гадок, как дальнейшее. Словно кран открыли, и хлынул похабный поток, в котором смешались романы Генри Миллера и неприкрытая порнография. В магазинах, метро и на уличных лотках с обложек журналов, календарей и плакатов, выставив зады и раздвинув ноги, предлагали себя голые красотки. По телевизору на всех программах стонали и корчились в оргазме, восхищенно восклицали: «Какой большой!», кричали: «О йес!» и показывали заспиртованный половой орган Распутина.
Меня, наверное, непотребщина эта не ранила бы так, но подрастала Машка, и я не знала, как уберечь ее от телевизора, от печатной и видеопродукции, которую Игорь беззастенчиво приносил в дом и пытался меня к ней приобщить.