Говорят, что корни наших взрослых проблем в детских травмах. Муза травмировала меня, она искорежила во мне женское начало. Любовные стоны, которые я слышала ночами из постели за занавеской, не пробудили во мне раннюю чувственность, а, наоборот, затромбировали мою сексуальность, убили во мне женщину.
Я была необщительной и инфантильной. Образ плотской любви, как ни странно, ассоциировался у меня не с пыхтением в алькове у Музы, а с картинками из книги арабских сказок. На одной из них была изображена пышная постель с пологом, где в перинах тонули герой с героиней в объятиях друг друга. Любовников прикрывал ворох простыней. Совершенно приличная иллюстрация, она и не могла быть иной, потому что книга издавалась в советское время. Наверняка я домыслила сладость наслаждения, взбивающую простыни в пену, и восточную негу сродни рахат-лукуму.
Жизнь показала мне «рахат-лукум»!
Когда я поступила в институт, на первой же курсовой вечеринке Игорь Иванченко проявил ко мне внимание. Танцуя, он прижимал меня к себе, жарко дышал в ухо, кусал его, а потом пытался засунуть мне в рот свой язык. И я поняла: он меня поцеловал. Он был первым. Я обреченно смотрела на Игоря, потому что никак не могла решить, нравится он мне или нет. Оттенок обреченности присутствовал и потом, весь предсвадебный период, и совсем не потому, что я сомневалась, люблю ли его. Конечно, да, он – первая и последняя, единственная любовь. «Вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой; я знаю, ты мне послан Богом!» Одним словом: «То воля неба: я твоя!» Так что обреченность была беспричинна. Но, видимо, интуитивно я чуяла ловушку, удавку, что-то гибельное.
И вот перед самой свадьбой снится мне страшное: кто-то на лестнице налегает на дверь, чтобы открыть ее и ворваться в квартиру, а я удерживаю ее. И вдруг в образовавшуюся щель просовывается с лестницы железный дверной крюк и тянется ко мне. Отпрянув, я прилагаю все силы, чтобы справиться с дверью, а крюк все удлиняется и уже длиннее кочерги! И то ужасно, что я не знаю, кто за дверью. А крюк дотягивается и хватает меня за шею, повыше яремной ямки. Я ору не своим голосом и просыпаюсь.
Через несколько лет мне поставили диагноз: диффузный зоб, то есть оказалось, что у меня нездоровая щитовидка. Так что сон мой имел вполне физиологическую основу, а ведь я до сих пор считаю его вещим.
Свадьба наша была похожа на курсовую вечеринку, не из привязанности к студенческому братству, а из-за отсутствия денег. Платья белого не было. Не нес меня Игорь с развевающейся фатой на руках к Медному всаднику, чтобы выпить бокал шампанского возле Гром-камня и сфотографироваться. И никуда он вообще не унес меня из осточертевшей квартиры, ни за какие синие горы, потому что своего жилья у него в Питере не было, и жил он в общаге. Поселились мы рядом с Музой, однако я твердила себе, что это временно, мы будем работать и снимать комнату, а то и квартиру. А пока Игорь ушел на вечернее отделение и работал дворником. Я забеременела и бросила институт, вернее, ушла в академку, да так и не вышла из нее.
Вся дальнейшая жизнь – хроническое безденежье, мышеловка, куда я попала, и клетка с колесом, в котором я, как белка, ошалело бегала много лет. Помню пустые прилавки. Помню, как мечусь по городу, пытаясь отоварить талоны на масло, колбасу и мясо, на сахар, табак и водку, на мыло и стиральный порошок. Помню, Валька звонит и требует быстрее приехать, потому что заняла очередь за колбасой где-то у Московских ворот, но у нее кончается обеденный перерыв и она должна хоть на полчаса появиться на работе, а я – держать очередь. Помню, как стою по три-четыре часа в магазинах и к исходу второго часа впадаю в истерику, а потом пробуждается второе дыхание. Многие впадали в истерику, особенно когда товар кончался перед носом. А кто-то приходил в очередь со складными стульчиками. А еще почему-то картинка запечатлелась: очередюга в табачный магазинчик на Невском аж до набережной перед Аничковым мостом, где она прерывается, а на мосту продолжается.
В очередях я вспоминала бабушку-блокадницу. Мои мытарства по сравнению с ее, блокадными, – детские игры! Это несопоставимо. Стыдно об этом говорить. Я слабачка!
Когда я вышла замуж, Муза предложила питаться в складчину. Я отказалась, знала, что придется продукты таскать и готовить на всех мне одной. Так и случилось бы. Однако Музу можно обвинить в чем угодно, но скупость не ее грех. Когда она что-то доставала, она и Машке подсовывала, и нас угощала.
А потом пришла рыночная экономика, продукты появились, цены отпустили, и они начали с таким проворством расти, что стало, может быть, даже хуже. Игорь нашел работу, но там задерживали зарплату, и, поработав бесплатно несколько месяцев, он ушел и устроился на диване перед телевизором. А поскольку времени у него было много, заполнял его пьянством.