Эта бабка все время наблюдала за мной, производит впечатление полной адекватности. Другая сидит, отвернувшись в угол, и что-то ест из баночки. У третьей посетительница, подняла ее и, поддерживая, вывела в коридор. Четвертая – спит. Еще одна лежит, то ли отдыхает, то ли в прострации. Всего шесть старух вместе с моей.
Поднимаю Музу, она словно тряпичная, очень тяжелая. Постель мокрая, и рубашка в мокрых коричневых разводах. Повисла на мне, еле дотащила до уборной, еле усадила на унитаз. Никаких эмоций. Один раз на лице появилось подобие неудовольствия, словно я сделала ей больно. Поход в уборную ничего не дал, значит, обгадит кровать.
Нахожу врачиху, диктую ФИО, дату и место рождения Музы. Паспорт принесу завтра. Спрашиваю:
– Есть ли надежда на улучшение?
– Делаем, что можем. А как же вы за ней не уследили? Как же она потерялась?
– В последнее время состояние было хорошее, – начинаю оправдываться. – Конечно, случались странности, но не такие уж… Она гуляла в садике возле дома, по нашей улице, по проспекту. Ездила со своей подругой на экскурсию по городу. Она читала, проявляла интерес к окружающему… Вообще-то я работаю, присматривать за ней некому. И запирать я ее не могла, она бы дверь взломала. Она очень сильная была… Вы думаете, она встанет?
Врачиха вздохнула, словно утомилась от моих сбивчивых и ненужных ей объяснений, повторила: в больнице делают, что положено. Но мне показалось, она все-таки рассчитывает на благополучный исход, потому что сказала:
– На улицу ее нельзя отпускать одну, и дома надо за ней следить. Какие гарантии, что она не устроит пожар, не откроет воду или газ? Если вы не можете организовать присмотр – надо нанимать сиделку.
– А когда я смогу забрать ее домой?
Врачиха не сказала ничего определенного, однако я поняла, что выписка Музы не за горами, впрочем, я и раньше знала: со старческим маразмом в больнице не держат. Маразм требует не лечения, а ухода.
– Как же поступают, если присматривать некому, а денег на сиделку нет?
– Кто как может. Конечно, все упирается в деньги, а если их нет, вариантов не много: либо как-то приспособиться, либо – интернат. Но устроить старика в интернат очень трудно, и условия там сами знаете… А пока надо бы навещать ее каждый день. В любое время, до восьми вечера, хотя лучше в первой половине дня. У вас есть такие возможности?
– Буду приходить.
– Тогда я вам выпишу постоянный пропуск. И одежду ей принесите, умывальные принадлежности, посуду. Хорошо бы и постельное белье, с этим у нас трудности. И подкармливать пациентку надо, еда скудная. Сказать вам, сколько расходуется на питание больного в день? Вы все равно не поверите…
В палате духота и вонища. Два окна. Одно у кровати Музы, другое возле спящей старухи. То, что у Музы – забито гвоздями, открыла второе. Ни дуновения воздуха. Зато спящая восстала, страшно возбудилась и потребовала закрыть окно. Пыталась ее урезонить, бесполезно. Пришлось закрыть. Потом я приставала к сестрам и санитарке, чтобы перестелить постель. Вежливо, старалась их не раздражать, чтобы это не отразилось на Музе. На первом этаже больницы – кафе, аптека и торговые точки с галантереей, книгами и всякими глупостями. Купила памперсы на все имевшиеся деньги, обустроила Музу, уходя, погладила по голове, сжала ее руку, стараясь ободрить. Ноль внимания.
Вышла из больницы и надышаться не могла. Цветет шиповник, на газоне девочка выгуливает на поводочке хорька, пахнет нагретая солнцем трава. Смеются девушки, мамаша с ребенком спешит домой, прогуливаются подростки с баночками пива, в небе летит огромная связка воздушных шаров. Кругом жизнь. Я ощутила ее непривычно остро, но словно со стороны. Это не для меня. Моя жизнь – мрак.
Дорога до дому – час с небольшим на трамвае и метро. Еле тащилась, в голове туман и крутится фраза: «Вот несчастье. Вот несчастье. Вот несчастье». Какая-то женщина спросила, не плохо ли мне.
Мне плохо. Нужно дожить до приезда Вальки, с ней будет легче. Дома не стала убираться и готовить, все равно не из чего – продуктов нет. Гори все синим пламенем! Упала на постель, то ли заснула, то ли задремала, и сон приснился умиротворяющий какой-то, а какой – не помню, что-то связанное с бабушкой. Я не видела ее, но она была рядом, я прижималась к ней и плакала. Слезы приносили облегчение, и я до последнего пыталась удержаться в дремотном состоянии, чтобы только не возвращаться к безнадежной действительности. Кажется, я впервые плакала во сне. Жаль, я не умею плакать наяву. А более всего жаль, что я не верю в бога. С богом я не была бы так одинока.
Когда я спрашиваю: «Почему все это – с Музой, Игорем, Машкой – выпало на мою долю?», Валька говорит: «Нипочему. Другого ответа не ищи. Его нет».
Не ела, не пила, телевизор не включала, лежала, не представляя, который час, потому что за окном белые ночи, и курила, прикуривая одну сигарету от другой. Поднял меня телефонный звонок. Тетя Лёля. Милая тетя Лёля! Как хорошо, что она позвонила.
– Здравствуй, Любаша. О матери нет сведений?