Мне хотелось быть с Элизабет – просто посидеть рядом с ней молча каких-нибудь пять минут было бы божественно.
И одновременно мне хотелось побыть одному. Все это было непонятно.
В результате я оказался в одиночестве на крыше отеля около испускавшего пар бассейна, который был ярко освещен, излучал голубое сияние и выглядел сказочно.
Посмотрев на Монреаль с высоты, я подумал, что где-то в этом городе должен находиться мой биологический отец.
Следующая мысль была о том, где может быть в этот момент мама.
Я сел на стул и, чувствуя, как воздух холодит лицо, стал наблюдать за снежинками, падающими в теплую голубую хлорированную воду и мгновенно тающими. Я подумал, что это может служить метафорой жизни каждого из нас: все мы были всего лишь маленькими частицами, падающими навстречу неизбежному растворению. Не знаю, был ли в этом какой-то смысл или нет.
Я просидел там долго – казалось, несколько часов, – чувствуя себя снежинкой в момент соприкосновения с нагретым бассейном и спрашивая себя, неужели это действительно является обобщением нашей судьбы в грандиозной картине вселенной.
И хотя мама не явилась мне, я поговорил с ней, рассказав обо всем, что со мной происходило, и спросив, может ли мой отец действительно быть жив. Но единственным ответом мне был шум машин где-то очень далеко внизу.
Когда я вернулся в наш номер, отец Макнами мирно спал и даже не храпел, так что я старался не шуметь и не стал зажигать свет. Комната вся пропахла виски, и это означало, что утром отец Макнами опять будет страдать от похмелья.
Я лег и, глядя в потолок, подумал, что я в Канаде и что это очень странно.
Хм, Канада?
Это казалось нереальным.
А может быть, это просто какая-то неизвестная мне часть Филадельфии? или даже известная, но принявшая незнакомый вид? может, это такой географический Хеллоуин? простите за такую нелепую мысль.
Затем, чтобы не будить отца Макнами, я стал светить себе маленьким фонариком, подвешенным на цепочке с ключом, и писать письмо Вам. Я хотел закончить его прежде, чем мы отправимся к церкви Святого Иосифа, чтобы посмотреть на хранящееся там сердце чудотворца, и я впервые увижу своего биологического отца.
Проснувшись в то утро, когда мы должны были ехать в церковь Святого Иосифа и встретить моего отца перед хранящимся там сердцем святого брата Андре, я увидел, что отец Макнами еще спит. Я выглянул из окна и полюбовался свежим снегом, выпавшим ночью. Город был словно засыпан тончайшим белым песком, в котором машины и люди, спешившие на работу, постепенно прокладывали тропинки в разных направлениях.
Я улыбнулся своему отражению в стекле, наложившемуся на городской пейзаж, почувствовал в груди приятную легкость, принял душ и оделся.
На ночном столике у кровати стояли две пустые бутылки из-под виски, и я решил дать отцу Макнами поспать еще немного, хотя все это было крайне необычно. Никогда еще он не вставал позже 6.30, сколько бы ни выпил накануне.
Я немного нервничал из-за предстоящей встречи с отцом, но не очень, потому что бóльшая часть меня считала эту встречу абсолютно невозможной, а как можно бояться того, что не может произойти?
Отец Макнами в последнее время вел себя довольно непоследовательно, и я не хотел питать несбыточных надежд. Я был практически уверен, что его идея встретиться с моим отцом в Монреале была фантазией, порождением происходящей в нем внутренней борьбы с безумием. Все могло закончиться так же, как наша попытка спасти Венди.
Однако я решил, что не будет вреда, если я представлю себе чисто абстрактную возможность такой встречи – скажем, где-нибудь в параллельной вселенной или другом таком же месте, – и подумал, что, наверное, мне следовало бы сердиться на отца за то, что он оставил нас, и особенно меня, столь впечатлительного мальчика, который, возможно, страдал бы гораздо меньше, если бы у него был отец, пусть даже неудовлетворительный, а главное, за то, что он не подарил маме сказку, в то время как она уж точно заслуживала ее. Если какая-либо женщина когда-либо заслуживала сказку, так это она.
Может быть, говоря чисто теоретически, я должен был бы ненавидеть отца так же, как Элизабет ненавидела свою мать, ибо еще вопрос, что хуже: заставить дочь съесть ее любимых кроликов или бросить сына. Вопрос непростой.
Но в реальности, в которой я живу, я не испытывал ненависти.
Как можно ненавидеть того, кого совсем не знаешь?
Как можно сердиться на человека, если ни разу его не видел?
Зазвонил телефон. Я снял трубку. Это был Макс.
– Мы готовы, – сказал он. – Алё, какого хрена? Как насчет долбаного завтрака? Мой желудок уже бушует, алё.
– Отец Макнами все еще спит, – прошептал я.
