Нет причины для тревоги полностью

Заметив меня в дверях, он тут же вскочил с кресла с преувеличенным энтузиазмом, подобострастно улыбаясь, и усадил меня рядом со стеклом аквариума. Он заказал двойную порцию дорогого молт-виски: русские гордятся знанием изысканных сортов. Я взял свою символическую «Кровавую Мэри», хотя и догадывался, какой эффект на мое безголосое горло произведет эта томатная смесь со специями. В его внешности все было для меня чуждо: модная небритость со щетиной вокруг подбородка и с подобием усиков под тупорылым носом – нечто поросячье, не без шарма, конечно, если бы не пугающие очки. Как всегда, нелепость этих российских модников выдает небольшая деталь: все в нем было как будто с картинки модного еженедельника – курточка как у школьника-переростка и узенькие не по размеру джинсы облипают сильные бедра и мускулы, а вместо туфель – дорогие кроссовки. Но вот эти очки в роговой оправе были у него почему-то от Армани – с псевдобриллиантовой окантовкой дужек и золотыми блямбами по углам – в форме заостренных ангельских крыльев. Пошлость и фальшь проявлялись в каждой черточке его внешности, чей главный отталкивающий аспект был ее навязчивость. Однажды увидев подобную персону, уже невозможно было избавиться от этого имиджа перед глазами, каким бы голосом этот тип ни вещал в эфире. Он представился: Владимир – Владимир Чертков.

Я не люблю книг с иллюстрациями: как бы ни был точен автор в описании внешности своего героя, он оставляет читателю простор фантазии, и в этом прелесть и магия слов: каждый может воссоздать в своем воображении идеальный образ персонажа, не навязанного добросовестным иллюстратором, а именно так, как ему подсказывает его воображение. Как в романе о докторе Франкенштейне, создавшем своего живого Монстра из кусков чужой мертвой плоти, я, обрабатывая в свое время каждую предварительную запись своего голоса для эфира, с редакторской бритвой, вроде хирургического скальпеля в руках, разрезал и склеивал в идеальном виде звуки своего голоса на пленке. В ту эпоху не было сайтов с фотографиями, и никаких публичных интервью для российской аудитории я никогда не давал, поэтому моя внешность была для слушателя по ту сторону железного занавеса загадкой. Я был для своей аудитории человеком-невидимкой. Когда я оказался лицом к лицу со слушателем иного поколения из России – с этим самым Чертковым, – мне было любопытно, какой образ возникал в воображении моего слушателя, когда он слышал мой обворожительный баритон – столь гипнотизирующий именно благодаря неустанной работе моей диафрагмы перед микрофоном с последующей шлифовкой записи изощренной редакционной бритвой. Мой собеседник говорил голосом абсолютно идентичным моему. Я был в шоке оттого, что есть на свете слушатель, способный отождествить в своем воображении мой голос с внешностью человека, представшего перед моим взором.

Воображение диктуется разными клише о другой стране в мозгах слушателей. Никакой другой Англии, кроме красных двухэтажных автобусов, полицейских-бобби, бифитеров у Букингемского дворца и Тауэра над Темзой, российский слушатель той эпохи, вроде Черткова, вообразить не мог. Думая обо мне (говорил Чертков), некоторые представляли себе ученого в очках с дарвиновской бородой и кожаным портфелем в руках; другие видели меня как уайльдовского денди с зеленой гвоздикой в петлице; третьи воображали во мне нечто шерлок-холмсовское с трубкой. Я, конечно же, не был похож ни на Дарвина, ни на Оскара Уайльда, ни на Шерлока Холмса. С годами у меня стали заметны животик и лысина, аналогичная той, что создавала ощущение сияния вокруг широкого лба сэра Обадии Гершвина, первого главного политического обозревателя Корпорации. Я стал носить такой же серый твидовый пиджак, как и он, такие же черные фланелевые брюки и дорогие качественные кожаные туфли, те, что в Америке называют «оксфорд», а здесь, в Англии, известны как «брогс». Периодически я даже стал надевать, как и он, бабочку вместо галстука.