Нет причины для тревоги полностью

Даже если бы божественный голос сэра Обадии и не глушили, совершенно не важно, что, собственно, он говорил, что хотел сказать своими хорошо сбалансированными сентенциями, где за тезисом следовал антитезис и завершался синтезом – с одной стороны; чтобы затем, в той же последовательности, противопоставить эту мысль еще одному тезису, антитезису и синтезу – с другой стороны. Все, что было в промежутке, эффективно глушилось. Но это было не важно: как в итальянской опере, ты можешь не понимать ни слова по-итальянски, но при этом от арии у тебя волосы дыбом стоят на голове и мурашки бегут вниз от затылка вдоль спины. В наше время слишком большое значение придается смыслу слов, утверждал мой собеседник Чертков. Но разве слова так уж важны?

Сегодня человек с полной убежденностью говорит одно. А завтра – совершенно противоположное, но столь же искренне и убедительно. Это как врачи насчет мяса, или алкоголя, или секса – сегодня это смертельно, а завтра крайне необходимо для продления жизни. Главное – не слова, не смысл сказанного. Главное, с какой интонацией это произносится. Домашнему доктору в девятнадцатом веке платили деньги именно за интонацию, с которой он беседовал со своим пациентом и прописывал ему невинную пилюлю. Найди верную интонацию – и люди поверят чему угодно. И кому угодно. Разве важна личность – персона – человека? Перед микрофоном каждый становится бестелесным – освобождается от своей земной сущности. Именно поэтому так легко, сообщил мне Владимир Чертков, сымитировать мои выступления по радио, наполнив их иным содержанием, но сохранив интонацию, – и люди будут слушать эти передачи с такой же интенсивностью, с какой слушали и сэра Обадию Гершвина.

«Молчок! Молчок! – Он выставил вперед ладонь, как полицейский, останавливающий движение, когда я приоткрыл рот, чтобы ему возразить. – Я сам за вас все скажу. Я ведь и есть ваш голос», – сказал он с демонстративной наглостью, зная, что я не способен и пискнуть. Я выслушивал его, не проронив ни звука, поскольку был безгласен. Потерял голос или у меня его украли? Взяли у меня взаймы, казалось бы временно, но потом присвоили себе? Во мне кипело тихое бешенство от его идей, но я мог лишь внимательно слушать, кивая головой, неспособный ничего возразить. Лишь шевелил, по-рыбьи, губами – то ли в натянутой улыбке, то ли в гримасе отвращения, то ли в раздумье – трубочкой. Но от одной фразы я в ужасе вздрогнул.

«От таких, как вы, давно хотят избавиться», – сказал Чертков. Я поперхнулся своей «Кровавой Мэри», отпрянул от него, совершенно парализованный этой новостью. Я лично (и мне подобные – хотя я и бесподобен), по его словам, с моим непримиримым либерализмом, прославлением личной свободы в наш жестокий век, парадоксальностью, идеологической провокационностью и скептицизмом, ставлю под сомнение самые принципы – моральные скрепы – новой России. Мой голос – это своего рода трубы Иерихонские, сбивающие с толку и с ног Россию, вставшую с колен. Есть радикальные круги, сказал он, которые строят козни по устранению меня от микрофона, и не исключено, что в их арсенале фигурируют отравленный зонтик и полоний.

Так вот, его, Владимира Черткова, миссия – спасти меня в частности и либеральные идеи России в целом. Да, мои информаторы были правы, когда предупредили меня о том, что в своих радиопередачах Чертков озвучивает моим голосом чуждые мне идеи. Да, конечно, но надо учитывать, говорил Чертков, что и земля, и кровь, и почва – это слишком широкие категории, их нельзя интерпретировать однозначно, как нельзя, скажем, сравнивать почвенничество Хайдеггера с нацизмом Гитлера. А Розанов, как известно, еще не до такого договаривался. Не все из нас Гершензоны. Он, конечно, не Симона Вайль и не Эммануэль Левинас, но ничего дурного по существу в этих фашистских идеях – самих по себе – нет. Идеи имеют смысл только тогда, когда им следуют на практике. А это, в свою очередь, зависит от того, кто и как эти идеи проповедует. Уж лучше это он, Владимир Чертков, будет проповедовать интерпретацию идей почвенности, которые кажутся мне фашистскими, чем какой-нибудь потенциальный криптонацист неясно из какого марсианского эфира.