И я услышал, как Михаил Юрьевич сказал, не скрывая иронии: «Горец с большим кинжалом!» И как засмеялись барышни Верзилины – ведь шла война с горцами! Наверное, это была не первая его колкость в адрес Мартынова, и тот ответил, спускаясь по лестнице:
Милостивый государь! (сочиняю свою пьесу). Просил бы вас впредь поберечь свое остроумие в ножнах! Особливо при дамах.
Уж не вызываете ли меня? – спросил тенгинский гений и напоролся на дуэль. На пулю.
Вызываю! – сказал Мартынов.
Откуда было знать Мартынову, что этот пишущий стихи офицер – национальная гордость России? Нам не дано узнать, провидеть судьбу рядом живущих, таких же, как мы, людей. Откуда вы знаете – кто такой я? Я и сам не знаю, но на всякий случай, предупреждаю: не вызывайте меня на дуэль. Даже на газовых баллончиках. Или, может быть, вам охота прославиться?
Как же плохо я тогда писал! Безнадежно. А не понимал, что плохо. И уже имел успех в песне, где планка моя была сразу высока: «Городок наш – ничего, населенье таково: незамужние ткачихи составляют большинство». Или: «Пары на танцах кружатся, вальсы звучат. Как тебе служится, с кем тебе дружится, мой молчаливый солдат?»
И я – желанный гость во всяких комсомольских поездках на стройки, комсомолец-переросток, и выступаю с известными артистами и музыкантами, правда, без особого успеха. Но публика, она хоть в большинстве и дура, не приходит в восторг от моих неуклюжих стихов-подделок про, например, телогрейку. Нашел, что воспевать!
Или, помню, читал такое стихотворение:
Сколько глупостей вместе – почему она пахнет луком и хлоркой, почему участвует в кухонной склоке, да еще с неправильным ударением на «о»?
Вдобавок этот немолодой тип выступает пафосно и самоуверенно и, гордый, залу не улыбается (еще чего?), и зал реагирует адекватно. А вслед за мной выходит с листками застенчивый Феликс Камов, будущий главный автор знаменитых мультиков «Ну, погоди!», и читает дневник бездельника, реприза на репризе, и зал взрывается хохотом! «Одиннадцать тридцать. Побрил кактус».
А потом поет свои новинки обаятельный Ян Френкель. Одну за другой, и ему не дают уйти со сцены – браво и бис! Правда, песни все – на мои стихи (51 процент).
И популярные сатирики Лифшиц и Левенбук, мои многолетние, и до сих пор, друзья, укладывают зал – покатуха! И певицы поют, только что с экрана телевизора. Вот что за концерты были! Теперь, в разгул шоу-бизнеса, до такого уровня редко когда поднимаются. По сути, вся нынешняя суета в блестках с надувными великанами – да, конечно, зрелище, но нет, конечно, не искусство.
И вот выхожу я со своей пахучей комендантшей, и если иногда прохожу, то, думаю сейчас, от жалости.
Господи, прости тому сорокалетнему человеку и это «нимала», и далекую, непрочитываемую мысль о том, что, видимо, появлялись и другие герои в личной жизни моей комендантши.
А друзья мои, сплошь люди умные и интеллигентные, прощали мне эту несостоятельность и даже любили меня. В Красноярске, помню, настигло меня в сороковой раз пятнадцатое сентября, и друзья накрыли непышный стол в ресторане, и звучали тосты, может быть, даже искренние. И подарили мне небольшой чугунного литья бюст Пушкина, думаю, без намека: «расти большой!».
Эстрада устремлена была тогда на восток. ГЭСы, БАМы, ЛЭПы – чудовищные буквообразования, за ними стояли палатки, бараки, пустые прилавки магазинов, разбитые судьбы и газетный безудержный энтузиазм, которым заражались и люди, еще не так давно сталинские винтики. Это вождь нарезал резьбу на тихоновские «гвозди».
И по сибирским маршрутам, пересекаясь, ездили и летали артисты, поэты и музыканты. Иркутск – Братск – Тюмень – Красноярск – Сахалин – Камчатка. Пахмутова – Френкель – Рождественский – Кобзон – Паша Леонидов.
