Стэнис в те давние времена в чине капитана обживал Разведуправление Альма Матер. Маркиз читал курс восточной философии в Военной Академии Чары, Отто набирал звезды на погоны в Стратегическом секторе Ордена, а Юхан готовил докторскую диссертацию, будучи старшим аналитиком Сектора Прогнозирования. Судьба свела их в Код-Дивуар. Виделись они регулярно, болтались в свободное время по барам, веселились по-мужски, делились мнениями и планами, спорили до хрипоты, ругались, ссорились… Пользуясь служебным положением, выручали друг друга из проблем с многочисленным — тогда ещё — начальством (исторический факт, что все талантливые люди обязательно имеют проблемы с начальством), — и обменивались секретной информацией, имея в виду ничто иное, как более эффективное служение общему делу, — и, в общем, были «государством в государстве», вроде как акзакский Опасный Порт… В мушкетёрской их компании было два Арамиса, один Атос — Юхан, и один Д*Артаньян: эту роль старательно играл Стэнис, постоянно впутывавший друзей в донельзя рискованные предприятия.
Маркиз и барон, в свободное от службы время, соревновались в объеме свои донжуанских списков, пока Отто не влюбился — неожиданно и бесповоротно, — в женщину, союз с которой ему, чарийскому барону, был однозначно невозможен. Она была кастлькой по национальности и оперной певицей по профессии, и талант её равнялся её красоте. Любовь принесла им столько же горя, сколько и радости: Отто уже был женат к тому времени, а её романы обсуждала публика трёх континентов. Он был прекрасен, как герой нордического эпоса, и столь же деспотичен; она была умна, всепокоряюще обаятельна и капризна, как античная богиня. Тайная эта связь, легко пережившая с десяток «окончательных разрывов», увенчалась рождением обожаемого обоими родителями сына Германа. Едва успев родиться, он заимел одну маму и четырех отцов, потому что все перипетии бурного романа, естественно, коснулись и друзей Отто. Они тоже были влюблены в его избранницу, но благородно покорились её выбору. Они совершали настоящие подвиги, скрывая происходящее от начальства, вдохновенно врали жене Отто, прикрывая его отлучки; покорно бросая любые дела, кидались разыскивать барона по требованию дозванивающейся с другого континента возлюбленной.
Трагическое расставание, печальное замужество героини и её неожиданная смерть потрясли четверку, связав их ещё и узами общей боли. Некоторым утешением послужило решение Отто усыновить Герочку.
…Они радовали друг друга год, а потом семилетний Герман, благословленный всеми четырьмя своими опекунами, и сияющий от предвкушения новых впечатлений, отбыл в Чару, в привилегированную военную школу-интернат.
В интернате, потом и в училище, а затем и в Академии, Герман только и делал, что превосходил всяческие ожидания и поражал воображение. Он был первым везде. Рано повзрослевший и физически, и духовно, не мысливший ничего более восхитительного, чем служба в такой совершенной, любимой с детства Чарийской армии, он блистал ещё и непринужденными аристократическими манерами, и истинно арийской внешностью.
И опять все его обожали. Педагоги, увидевшие наконец воочию предсказанного тысячу лет назад чарийскими идеологами автохтонного сверхчеловека, забывали о семейных неурядицах, дурноватом начальстве и маленьком жаловании, и обучали юного нибелунга с пылом и самоотверженностью настоящих маленьких героев фатерлянда. Ему прощали всё: самостоятельность — за высокое происхождение и искреннее уважение к педагогам; прогулы — за блестящие знания, зачастую деликатно превосходящие опыт наставников. Что не мешало Герману, честно округлив глаза, именно растерянных наставников своих благодарить за науку…
Он был далеко не дурак.
Ему прощали даже драки — за умение вовремя остановиться и виртуозное владение приемами ближнего боя. А начавшиеся в свое время нечастые, но громкие попойки — за кристальную честность и верность присяге. Он стал душой офицерского собрания; был принят в лучших домах Аллеса, умел, не раздражаясь и не раздражая, дискутировать со старшими по чину, и целомудренно флиртовать с их молодящимися женами; с одинаковым азартом решал головоломные задачки по баллистике и тактике, участвовал в философских диспутах и маршировал на плацу; играл запрещенные строгой цензурой блюзы на раздолбанном пианино в портовом кабаке, и ноктюрны — на белом «Безендорфере» в родовом замке отца, ставшего к тому времени Магистром.
Разумеется, Великом Магистром.
Единственное, чего ещё мог пожелать счастливый папа — так это достойного брака. Его (и не без причин!) уже тогда беспокоили внешность и темперамент сына…
