А вечером, бывало, поучал:
— Эх, Николай, Николай. И где я только за свою горемычную жизнь не бывал: на Каре был? Был. В Акатуе работал? Работал. Вспомнишь и страшно станет. Нагляделся и навидался. Весь север обходил. Все пути-дороги, всю тайгу сквозь прошел. Крепко и со злобой ходил, все наш приискательский фарт искал, но, видишь, не нашел и угомонился под старость лет. Много людей перевидал таких же, как я, искателей. Спрашивал их: ну как, мол, где? Но они только руками разводили. Как и я, они попусту потеряли время, и многим им конец пришел. Одни в тайге сгинули, других в шахтах попридавило, а третьи живут без фарта, как я. Складывается: нету счастья нашего приискательского. Бросил бы и ты думать про это.
…Обиды, как маленькие доли, росли в большой золотник. Да. А потом каторга…
Голубая изморозь кутала толстые стволы суковатых деревьев. На сухостойке-шпиле сидела ушастая сова. Белка грызла шишку.
Из-за замшелых деревьев сверкнуло алмазом крохотное оконное стекло и показалась избушка-зимовье.
— Как в сказке, — заметил Коточков, обращаясь к Аргунову.
— Э-эй, встречай, приехали! — кричал Сохатый, стоя на возу. — Калачиками угощай, прибыли, — шутил он.
Рядом с хорошо проконопаченным зимовьем, которое стояло почти на дороге, дымило еще несколько, в беспорядке разбросанных по лесу.
Ветер по сучьям прыгал, спускался ниже, становился тяжелее и сердитее. Прыгнул на зимовье, начал разбрасывать залежавшийся снег, развевая с каким-то особым упорством дым, по-мальчишески радуясь своей удали. Заиндевевшие лошади согнулись, нахохлились. Аргунов решил сделать дневку, поискать свежего транспорта.
Поужинав, одни готовились ко сну, другие еще сидели, наслаждаясь теплом, курили.
Поодиночке в зимовье стали приходить якуты. Они садились на пол, на нары, на скамью, перебрасываясь вполголоса короткими словами, курили трубки. Самым последним пришел старик. Маленький, с реденькой бородкой, молча, ни на кого не глядя, прошел в передний угол зимовья, занял место, чтобы ему было всех видно, закурил трубку. Серебряные колечки на черном, пропитанном никотином дереве трубки, поблескивали. Лицо старика было одухотворенным, сосредоточенным.
Он выбил пепел, прочистил чубук, набил новую порцию табака, тяжело вздохнул и что-то забормотал часто-часто, как косач на току. Останавливался, начинал снова, растягивая некоторые гласные.
В зимовье сразу воцарилась полная тишина.
Из забытых трубок поднимался едкий дымок. В глазах старика слушатели видели какой-то волшебный огонь.
Старик сделал небольшую паузу. Из груди его вырвался вздох и сразу же, будто даже некстати, запел он сильным и приятным голосом. Он пел на своем языке. Люди восхищенно слушали, не пропускали ни одного слова чудной песни.
Дверь зимовья распахнулась. На пороге показался молодой, хорошо одетый якут. На нем было меховое пальто и дорогие, из шкурок сохатиных лап, унты. Он сразу быстро разделся, как будто прибыл домой. Увидев Аргунова, который сидел ближе всех, подошел к нему и на русском языке, с небольшим акцентом, заговорил:
— Я учитель из Тарска, будем знакомы.
Аргунов отрекомендовался.
— Очень хорошо, очень хорошо, — проговорил быстро учитель.
Он сел рядом с Аргуновым и начал было рассказывать про свои дела, но сразу же замолчал: песня коснулась его уха.
Старик пел по-прежнему. Его глаза полузакрыты, они видят выше и дальше стен. Стены ушли, раздвинулись… Старик — весь в песне.
Но вдруг певец замолчал, замолчал сразу так же неожиданно, как и начал. Тогда все сидящие кругом якуты дружно, как будто по чьему-то невидимому мановению, произнесли одноголосое громкое: «Но»! И песня полилась снова. Торжественная песня захватывала не только тех людей, которые понимали ее слова, но и тех, кто не понимал ни слова.
Учитель слушал молча и уже не обращался к Аргунову. Старик замолчал снова. И снова, как по команде, все дружно, в один голос, крикнули: «Но!» И песня продолжалась.
В это маленькое «но» люди вкладывали свою просьбу к певцу: пой дальше, нам нравится твоя песня, ты большую правду поешь в своей песне, мы все верим тому, что ты сейчас поешь, нам нравится твоя умная песня.
Старик часто останавливался, дожидаясь, что скажут эти требовательные слушатели, не признающие никакой лжи, не терпящие обмана вообще.
Когда певец-сказитель ушел и ушли все якуты, Аргунов спросил учителя, о чем же пел старик.
— О! Он очень хорошо пел. Он пел об одном большом человеке, которого сослали на север, он пел о том, как этот человек собрал вокруг себя много хороших и честных людей, как они там набирали силы, как им помогали якуты…
Эту легенду Аргунов уже слышал когда-то от охотника-орочена, и странно показалось ему что и здесь, в далекой тайге, она жила в песнях старика-якута.
Вошел Сохатый. Стряхивая снег с плеч, шапки, ругался:
— Опять началась эта заваруха, в пору хоть в берлогу ложись!
Аргунов сидел на краю нар.
— Ну, что, Романыч?
— Да так… Что же это подвод снова нет?
— Да, нет! Ты же знаешь.
