Решилась.
Через секунду ее гортань издала звук, который она от себя никогда не слышала. Новостные издания рассказывали про чудовищ-родителей, которые решили избавиться от собственного сына, издания ссылались на статью с интервью в «НЕОГЕНТе».
Аня почувствовала пролетающий шлейф гнева – да что они, суки, знают, – но внутренности быстро заполнил жгучий страх и вытеснил всё остальное.
– Ма-ам.
Оторвавшись от экрана, Аня увидела спустившихся в кухню Юлю и Лешу.
– Мам, там это… в новостях о нас пишут.
– О вас. С папой, – добавил Леша.
– Написано, дело заводить будут. Какой-то министр сказал…
Предметы вертелись юлой, поднимались и летали вокруг. На дочь с сыном Аня смотрела издалека, будто они стояли в другом конце тоннеля. Ничего не могла сказать.
Через минуту или несколько, или много-много минут тишину – или кто-то всё-таки говорил? – разрушил звук жужжащих колес. Аня повернулась к окну и увидела Данин «Кадиллак».
– Идите к себе, – просипела она детям.
И ничего не ответила Дане, когда тот вошел в дом и поздоровался. Ничего не ответила и когда он наклонился, чтобы поцеловать ее.
– Посмотри. – Аня развернула к мужу ноутбук.
– Что это? – улыбнулся он.
Улыбка его сползала медленно, губы смыкались постепенно, как не спеша закрываются шлюзовые ворота. Господи. Когда зазвонил телефон, они вздрогнули. Даня посмотрел на экран:
– Спектор.
– Не бери.
– Как не бери, он куратор мой в Америке.
– А если он про это?
– Я почти уверен, что про это. Пиздец, – шепнул он, взял трубку и встал. Когда закончил говорить, закончил ходить туда-сюда по кухне, обернулся к жене: – Звоню адвокату.
– Господи… Они же не разрывают с тобой контракт?
– Аня, блядь, какой контракт?! Меня посадить могут.
Дело завели быстро. Уже через день после интервью Настя сидела в отделе полиции и рассказывала следователю примерно то же, что рассказывала и журналистке. Повторяла несколько раз, вымучивала из себя подробности, вспоминала детали. Впрочем, она была только свидетелем.
О ходе расследования обильно писали в интернете, крутили по телеканалам, таская одни и те же новости из утреннего в дневной и вечерний эфиры. Настя даже стала чаще включать телевизор, хотя вскоре он ей надоел. В соцсетях стучались незнакомые люди, звонили неизвестные голоса, просили о комментариях и интервью. Настя отказывала: Я уже всё сказала, что знаю. Резонанс ее радовал, но это был не повод становиться Аллой Пугачевой. Хотя в некотором роде она уже стала лицом этого дела – наряду с Димой.
Ему она звонила. Вероятно, Спиридоновы так испугались, что уже не могли запретить сыну разговаривать с ней. Какое-то время его телефон был недоступен, но в итоге стал отвечать, и отвечал радостно и взволнованно. Дима видел сюжеты о себе в новостях. Смущался. Настя говорила: Всё будет хорошо.
Настя не знала, чего ждала. Но верила – точно. Всё будет хорошо.
Переезд Спиридоновых по понятным причинам откладывался, а может, и отменялся.
Дело шло объективно быстро, помогала шумиха, но Настя проживала каждый день как одну маленькую жизнь, нося себя и пульсирующую тяжесть с утра до ночи. Лена звонила: Ну ты, мать, даешь! Опять читала о тебе в новостях! Настя отключалась. Мама беспокоилась и кружила вокруг дочери, как даже не кружила (вообще не кружила) в ее детстве, когда Настя заболевала. Крис пропадала в своей комнате, Сережа иногда писал. Настя иногда отвечала.
Она боялась, что всплывет то, что Дима в нее влюбился. Что эта, еще одна новость вспухнет и вскроется как нарыв, лопнув, заберет с собой и ее, ярую поборницу правды, а на деле педофилку, совратившую пятнадцатилетнего – слабоумного, беззащитного, невиновного. Боялась, что так напишут, расскажут, и она не скроется от этого даже хоть в Спиридоновских Штатах, хоть на Южном полюсе. Золотухин вполне мог такое сказать. Отомстить последним желчным плевком. А там и дело о совращении.
Но он не сказал. И никто не сказал и не вспомнил.
Обвиняемыми проходили двое – Динара и Золотухин. Настя даже и не удивлялась, что Спиридонову удалось отвертеться.
Динаре прочили небольшой срок, и она уже, видимо, смирилась, обмякла, вся опустилась, как вот опускается в вазе цветок, которому уже пора. Но не согласилась Настя. Приезжала к ней, волочила ее к соседям, коллегам из школы и ее учебного центра, всем давала подписывать положительные характеристики.
Дело решилось за две недели.
Динаре дали триста часов общественных работ. Отсутствие судимости и административных штрафов, явка с повинной и кипа характеристик от всех возможных знакомых, вероятно, сыграли роль. Обошлось даже без условного.
