Человек на стене наклонился, посмотрел вниз.
— Марта-а! Подожди меня! Я скоро спущусь вниз!
Подождать? О нет! Марта нырнула в темный дверной проем, помчалась по ступеням, на которых еще не было перил. Первый этаж, второй... Этаж за этажом. Сколько их...
И вдруг перед нею открылось небо, чистое, синее-синее... А земля внизу непривычно далекая, какая-то отчужденная. Ей показалось, что сооружение, на которое она взобралась, шатается, еще шаг — и оно обрушится, ускользнет из-под ног.
Василий сам подбежал к ней:
— Марточка, ты уже здесь?! Как ты отыскала меня?
Она выхватила из-за пояса крылья беркута:
— Видишь? Оба! Я разыскала второе крыло, а оно привело меня к тебе!.. Видишь?! Твое и мое крыло! Они же от одной птицы! Они должны быть вместе! Наш табор за городом... Я добралась сюда и никого не встретила... Ты можешь убежать...
— Марточка, мне не нужно убегать. Меня никто не держит, но я и сам никуда не пойду. Я уже не конокрад, я — каменщик!..
— Ты предаешь своих? — с угрозой выкрикнула Марта. Неужели твое сердце усохло и отреклось от воли? Неужели ты из беркута превратился в стрижа? Неужели стал послушным псом...
— Нет, Марта, я не пес! Я — птица! Видишь, как высоко взлетел? Ты думаешь, это легко досталось? О-о!.. Я научился многому. Посмотри: вон там библиотека, а вот школа, стадион! Там и мой труд, там и моя сила, Марточка... И когда мне в эту зиму сказали, что я свободен, что могу идти куда хочу, я никуда не пошел...
— Коварные хитрецы! Разве зимой выпускают птицу на волю?..
— Нет, Марта, не зима меня удержала. Я не смог уйти отсюда, не смог... Я подумал: что сделал бы ты, Василий, за это время, если бы был в таборе? Кинул бы в ночную тьму свою цыганскую песню? Выжег бы костром буйную траву среди степи? Помял бы ворованным конем хлеб, не мною посеянный? И все? Что оставляют цыгане после себя? Даже кладбища не имеют. Кто же мы? Чужие на этой земле? Воры? Нищие? Ты не спрашивала себя об этом? А наша воля?! Вот она! — Василий выхватил из рук Марты крылья беркута. — Вот она, наша воля! Крылья без птицы!..
Марта еще никогда ни от кого не слышала таких слов. Не желала бы слышать и от брата.
Испуганно и в то же время удивленно она смотрела на Василия. Она боялась признаться себе, что в этот момент он нравится ей больше, чем там, в степи.
Она рванулась из объятий брата — и упала на дощатый настил. Ее испугала высота.
— Не бойся, я же рядом. Ничего не бойся, — ласково сказал Василий, касаясь рукой цветка дикого мака на ее голове.
Марта все еще с боязнью, но уже и с любопытством рассматривала город — город брата. Потом повернула голову, посмотрела на степь. Отыскала озеро, свой табор, убогий, едва заметный, чем-то похожий на опустевшее гнездо степных птиц...
И заплакала. Тихо, без крика и причитаний.
В конце октября вернулась теплая, солнечная погода. На Донбассе это не в диковину. Здесь иногда и в январе дышит весною. Но урывками: днем пригреет, а ночью — мороз. Сейчас же тепло вернулось вроде бы надолго.
На бульварах и в скверах не найти ни одной свободной лавочки — все с утра до вечера забронированы пенсионерами.
«Поуселись, что твои божьи коровки на солнцепеке, — сердилась Федора Яковлевна на пенсионеров — своих ровесников. — Негде и отдохнуть прохожему».
Федоре Яковлевне нестерпимо душно, ведь прилетела она из тех краев, где уже настоящая зима — из Норильска. На ней теплое на меху пальто, голова покрыта тяжелым, как шерстяное одеяло, платком, на ногах — обшитые кожей валенки. Все это обременяет старую женщину, обессиливает. Но она издавна привыкла к физическому изнурению. Ничего, выдержит. Больше ее беспокоит другое — новенький дорогой чемодан. Не подходит он ей, и все тут. Словно краденый. Шла бы с корзиной или с мешком за плечами, как к тому привыкла, была бы сама собою. А так...
Федора Яковлевна остановилась передохнуть, но чемодана на землю не поставила — новехонькая же вещь, три дня назад купленная. Аж там, в Заполярье. Старший сын Семен купил. И не хотела же брать — уговорил. А теперь и оберегай такой дорогой чемодан. Ну, ничего, вот доберется до Сергея, своего младшего сына, подарит внуку Тарасу, а себе велит купить простую лозяную корзину. Сергей сговорчивый, не такой упрямый, как старший сын. Это, наверно, оттого, что живет беднее Семена...
..Ходит Федора Яковлевна между домами и никак не найдет дом, который ей нужен. Все одинаковые, как стожки на колхозном поле.
Каждый год гостит она у Сергея, а никак не привыкнет — всякий раз плутает. С троллейбуса сойдет, где нужно, и улицу найдет, а потом, как наваждение какое-то, будто кто-то умышленно ведет ее не туда, куда следует. Вот и сегодня это уже в третий дом в каждый подъезд заглядывает.
— Ну, наконец-то, — облегченно вздыхает она, увидев на почтовом ящике фамилию сына. — Добралась-таки, добралась... Да, когда-то дети навещали родителей, а теперь наоборот: родители едут к детям, ведь их не дозовешься, им все некогда, все им времени не хватает...
