В самом центре Большого зала, где три дня назад я встретила Лору Дюваль в траурных одеяниях, лежало тело Вальтера Фогеля в такой странной позе, словно он был гигантской куклой, которую с верхних этажей сбросил какой-то озорник.
Только однажды мне довелось находиться рядом с покойником, причем очень близко, поэтому сейчас я только порадовалась, что стою поодаль. Но меня поразило и то, что я увидела со своего места, – нечто, в чем не осталось ничего человеческого, просто кожаный мешок, набитый сломанными деталями, который оставалось только упаковать (потратив изрядные усилия) и должным образом утилизировать. Я не верю в существование души и прочие подобные неосязаемые понятия, которые порождает религия и мистически настроенные умы, и все же невозможно игнорировать тот факт, что помимо тела у человека есть еще что-то – не душа, а, собственно, жизненная энергия. Предмет на полу ничем не напоминал Вальтера Фогеля – личность исчезла, осталась только горстка материи.
Вокруг тела с пугающей быстротой расползалась лужа. Мне тогда пришло в голову (с тех пор я не могу отделаться от этой мысли), что жидкость, содержащаяся в нашем теле, только и ждет момента, чтобы пролиться, и удивительно, что мы так редко вспоминаем о том, что мы по большей части состоим из нее.
Эта лужа была темной – гораздо темнее, чем можно ожидать, почти черной, но меня удивил не столько цвет, сколько запах: представьте, что вы прикусили губу, и ваш рот наполняется густым вкусом железа; или заройтесь носом в герань и вдохните ее металлический аромат. Если вам выпало испытывать менструации, вы сразу поймете, о чем я. А теперь умножьте эти ощущения на тысячу, и вы составите приблизительное представление о том, каково это – находиться в присутствии такого большого количества крови.
Повезло, что в желудке у меня было пусто, иначе меня бы стошнило – как Анну Шах, которая, элегантно опустившись на колени в очередном сногсшибательном костюме от Шанель (на этот раз розовом), склонилась над кадкой с папоротником. Над ее головой, на галерее второго этажа, Ева Тёрнер обессилено прислонилась к колонне, прижав руку ко рту, словно на кадре из фильма ужасов. Я подняла взгляд еще выше – на галерее третьего этажа Самир Шах безуспешно пытался оттянуть Алекса от перил, ухватив за худи, но тот во все глаза смотрел на кровавое пятно на полу…
Все присутствующие казались персонажами старомодной пантомимы или картонными фигурками диорамы, которые пропадут, стоит нажать рычаг.
– Надо вызвать полицию. И «Скорую», я так думаю.
Это предложение озвучил Пол Рестон, возникший по другую сторону зала. Выглядел он почти комично – с пучком морковок в одной руке и разделочным ножом в другой. А стоило ему сделать шаг к телу, из-за колонны в глубине зала показалась женская фигура, спотыкаясь, пробежала мимо него и упала на колени около тела. Она окунула одну руку в темную жидкость и подняла обратно – рука окрасилась в гораздо более яркий и светлый цвет, чем насыщенный оттенок лужи, но он все же оставался темнее, чем сухие и бескровные губы женщины. Я припечатала одно ухо к спине Телохранителя, понимая, что сейчас произойдет, понимая, что этим жестом мало что изменю, но когда дело касается баньши[38], сгодится любая малость.
Новый вопль заполнил пространство, но следует отдать Минне Хоули должное – не каждый день ты становишься свидетелем кровавого убийства.
Следующие шесть часов мы провели в Хрустальном дворце. Медики, которые ответили на вызов 911, провели нас в столовую, где мы ждали прибытия полиции.
Эта комната была такой же огромной, как и все остальные на первом этаже здания. Две из четырех ее стен, конечно, состояли из стекла, но небо по-прежнему затягивали облака, и быстро заходящему солнцу не удавалось сообщить о своем присутствии. Две внутренние стены были обшиты деревянными панелями на высоту от пола до пояса, а поверх располагалось огромное неразборчивое произведение абстрактного искусства – уверена, какого-то знакомого мне художника, но я так его и не опознала. Это полотно тянулось вдоль обеих стен и до самого потолка и представляло собой переплетение мазков приглушенных пастельных цветов, которые закручивались в разные стороны, как заставка на огромном мониторе или дурной родич картин М. К. Эшера[39]. На самом деле, оно не вызывало неприятных ощущений, за исключением того, что только эту круговерть нам и оставалось разглядывать, гадая, кто из присутствующих только что убил человека.
Вам может показаться, что эта сцена была наполнена драмой, загадками и суетой, но мы все только что увидели мертвое тело (и почувствовали его запах) человека, которого знали: человека, который был таким же живым, как и мы, и не так давно. Это было странно. И грустно. И страшно. И в основном атмосферу нашего ожидания наполняли тревога и неловкость.
