– Мамочка, я кушать хочу, очень, очень хочу.
– Нельзя, душечка, потерпи до часу.
– Послушай, Мари, дай ты ей унц или два крахмалистых веществ.
– Невозможно, Миша. После игры она должна будет углубиться в созерцание природы на полчаса, потом четверть часа на гимнастику педагогическую и четверть часа на гигиеническую.
– Эх, вколотите вы в гроб и этого ребенка! Не людям дети то достаются! – ворчит нянька.
– Молчи же, тебе говорят! Ты уж начинаешь грубить!
– Не могу я молчать, коли у меня сердце кровью обливается. Ведь уж умер у вас от ваших истязаний старшенький мальчик; погубите и девочку.
– Ты глупа и больше ничего! Серж умер от скоротечной чахотки.
– Так ведь в чахотку-то вы же его вогнали. Хороша любовь к детям!
– Я тебя прогоню! – кричит отец и сжимает кулаки.
– Оставь, Мишель. Посмотри, который час, не пора ли за созерцание приниматься? – говорит мать.
– Пять минут первого.
– Боже мой! Пять минут просрочили. Элиз, поди ко мне; сядь рядом.
Девочка садится.
– Что ты видишь, дружочек, перед собой? Ответь матери.
– Няньку, – отвечает девочка, – и у няньки в кармане булка.
– Я про природу, мой ангельчик, спрашиваю. Повторяй за мной: во-первых, зеленый луг, на лугу злаки, состоящие из мечеобразных былинок и трубчатых стебельков, желтые цветочки, в виде усечённого конуса, основанием вверх.
Ребенок повторяет, губы его дрожат, он собирается плакать. Мать продолжает.
– Потом, передо мной дуб, кора которого серо-коричневого цвета; листья дуба темно-зеленые с притупленными зубцами. Вот летит белая бабочка.
Такое созерцание продолжается полчаса. Девочка уже плачет. От созерцания переходят к гимнастике на трапеции. Девочку заставляют вытягиваться, она уже громко плачет и даже кричит. Папаша управляет её движениями.
– Оставь её, Мишель, дай ей отдохнуть. Видишь, как она кричит. Ах, какая блажная девочка!
– Зачем, мой друг? Пусть кричит. Это развивает легкие; она приобретает голосовыя средства, укрепляет голосовыя связки.
Гимнастика происходит как раз около решетки сада. У решетки, на улице, начинает останавливаться народ и смотрит на кричащую девочку.
– Акробаты живут тут. Вишь, как к своему рукомеслу то приучают, – разсказывает бабе-селедочнице маляр, с кистью на плече. – Это вот родители.
– Эх, вырезать бы хорошую орясину, да самих родителев! – восклицает баба.
Папаша оборачивается.
– Идите, милая, а то вас в три шеи отсюда за ваши глупыё замечания, – говорит он бабе.
– А ну-ко, посмей! Я вольная торговка! Я с жестянкой хожу. Можно и городового кликнуть; он те уймет, акробата! Я трудами хлеб добываю, а не вихлянием! – голосит баба.
– Няня, позовите человека, позовите Карпа!
– Зови, хоть десятерых, и вовсе мне твой человек не страшен. У него не подымется рука на христианскую душу!
– Мишель, оставь, что за спектакль! – останавливает мужа жена.
– Шпарят здесь, что ли кого? – спрашивает за решеткой рыбак, с бадьёй на голове, и останавливается.
– Девочку драть собираются, – отвечает кто-то. – Халуя за розгами в мелочную лавку послали. Говорят, молочник разбила.
– Мишель, посмотри, который час, может быть, можно оставить гимнастику. Ну, что за радость народ вокруг себя собирать!
– С гигиенической стороны пора оставить, но с педагогической… Впрочем, довольно!
Девочку отдают няньке и приказывают дать второй завтрак. К толпе подходит городовой и разгоняет её.
– Я говорил тебе, Мари, что гимнастику нужно перенести вглубь сада, а то каждый день у нашей решётки спектакль происходит, – замечает муж.
Городовой, разогнав толпу, останавливается у решетки и делает под козырёк.
– Здравствуй, Уваров, – отвечает на его поклон молодой супруг. – Ну, что прочел ты «Подводный камень», что дала тебе жена? Ну, как тебе понравилось?
– Прочел-с. И даже очень интересно, как это господа с блуждающими женами обращение имеют-с. А только, все-таки, повадка для женского племени, – отвечает городовой. – Я так полагаю, что тут полоумные представлены.
– Это тебе от неразвития так кажется. Побольше почитаешь, и будешь иметь другия понятия.
– Это точно-с. Это вы, действительно. Для нас темнота, ну и мудрёно. По-нашему, взял бы, кажись, и выступил супротив этой самой жены с поленом. Нет-ли, сударь, ваше благородие, другой какой книжки, только позанятнее. А то стоишь, стоишь на часах, инда одурь… Вот книжка есть: «о том, как солдат спас Петра Великого».
– Нет, нет, жена приготовила уже тебе большой роман: «Что делать?».
– Ваньки Каина у вас, ваше высокоблагородие, нет-ли?
– Эти книги, мой друг, тебя не разовьют. Я хочу, чтобы чтение было тебе утешением в твоем семейном горе, чтобы ты, наконец, нашёл исход из гнетущих тебя обстоятельств.
– Это действительно, это точно.
– Ну, вот видишь. Кстати, что твоя жена, и как ты смотришь теперь на неё, по прочтении «Подводного камня»?
– Вчера прибегала. Бурнус на ней это бархатный, в соломенной шляпке. Давай, говорит, паспорт.
– Ну, и что-же ты?
– Помял маленько, грешным делом. Прическу попортил, украшение своротил.
– Ай, ай, ай! Значит на тебя чтение не действует, значит к тебе, что к стене горох.
