– Ой, немец! Ты вон и в церковь не ходишь, а в кирку. Шутишь, Богдан Иваныч.
– Чех, говорю вам, славянского племени; а что до религии, то это всё равно.
Мужики улыбаются.
– Нет… коли ты русский, то ты и молись по-русски. Вчера я вон вошел к тебе в горницу, снял шапку и перекреститься не на что, а ты повесь образ, затепли лампадку по усердию.
– Это нейдёт к делу. Я и ваши русские народные песни знаю: «Хуторок», «Стрелок», «Камаринского мужика», «Вот мчится тройка удалая». Я и ругаться по-русски умею.
– Ругаться мудрость не велика! Ругаться немец первым делом учится, потому у нас ругань лёгкая, способная, что твой бархат, и ко всякому слову подходит, а ты просиди-ка великий пост на грибах, да на кислой капусте; вот, барин, тогда мы и скажем, что ты русский.
– Не называй меня барином, с 19-го февраля бар нет. Не люблю этого слова. А что до грибов и кислой капусты, то я их до безумия люблю и завсегда, когда водку пью, то закусываю кислой капустой. Я русский, и по мясу, и по крови, потому что славянин, а по-славянски у вас и евангелие в церкви читают.
Мужики смеются.
– Нудно это, Мироныч, всё был немец Богдан Иваныч, и, вдруг, русским стал.
– У меня и имя чисто русское. Богдан – Богом данный.
– Это всё так, а, всё-таки, внутри-то себя всё-таки Карла Иваныча содержишь.
– Ах, братцы, как трудно с вами разговаривать! – всплескивает руками дачник. – Наконец, ведь и вы, ежели так говорить, не чисто русские, а наполовину татары, потому что татарское иго тяготело…
– Ну, это ты, барин, врёшь! Ты говорить – что хочешь говори, а обижать зачем-же? Какие мы татары? Мы и свинину едим и водку пьем. На татарине креста нет.
– Да ведь это путём исторических событий.
– Нет, уж это ты оставь, это лишнее. Мы с одной женой живём, кобылятины не жрём.
– Ну, хорошо, хорошо. Знаете, я и балалайку себе купил, – люблю русский инструмент.
– Балалайка вещь занятная, а только зачем христианския души татарами обзывать?..
– Да, довольно, довольно! Я и трепака плясать умею, балясы девушкам точить.
– В балясах мудрости не состоит, а только зачем тебе, барин, в русские лезть? Немцем у нас жить много пользительнее! Ты, барин…
– Опять барин. Ежели я ещё раз это слово услышу, я перестану разговаривать и уйду.
– Ну, прости, Богдан Иваныч.
– Давайте слово, что не будете меня барином называть. Ну, протягивайте руки.
Мужики хлопают по ладони дачника.
– Зачем же ты это, барин, черкесом-то вырядился? – опять задает вопрос кто-то.
– Как черкесом? Я надел русский костюм; это народный русский наряд.
– Русский наряд не такой.
– Полно-те, господа, вы не знаете. Ну, братцы, пойдёмте ко мне, сейчас я вас водкой и пивом угощу, – говорит дачник, – и на закуску есть прелестные раки.
– Водки и пива давай, а раков мы не едим. Нешто можно гада есть? Ты писание-то читал ли? А ещё говоришь, что русский! Русским рак не показан. Срамятся иные, жрут, да ведь и Богу отвечают.
– Ну, так пирог есть, пирожком закусите. Сзывайте своих товарищей!
Рыжебородый мужик начинает скликать.
– Иван! – кричит он, – иди сюда!
– Что там? – отвечает Иван, находящийся через несколько дач.
– Иди, в убытке не будешь! Тиролец водку пить зовет!
Восемь часов вечера. Обладатели колясок понеслись на Елагин остров, на пуант. Поехали туда и всадники. Перенесёмтесь и мы в это модное место.
Красным шаром опускается в воды взморья солнце; Нева гладка, как стекло; то там, то сям движутся лодочки. На картину эту взирают тысячи глаз, прикрытых пенсне и лорнетками. Коляски, соломенные кабриолеты, шарабаны, лошади в шорах, пони – все это остановилось и группируется на мыске. Мелькают лихие кавалеристы, статские всадники, франты с одноглазками
– Думаю ехать на Дунай и поступить в армию простым рядовым, – рассказывает даме совсем износившийся молодой человек, с одноглазкой, втиснутой в орбиту глаза, и трясется на жидких козлиных ножках. – Там уже есть один рядовой камерюнкер, так пусть будут двое.
– Но кто же останется при князе Петре? – задает вопрос дама.
– О, его утешит наш правитель дел Манифакелфаресский. Преуморительный семинарист! Является к князю и жует сухой чай, чтоб вином не пахло; розовым маслом душится. Ну, и пусть с ним остается, а я на Дунай. Я разочарован, мне терять нечего.
– Теперь нужны жертвы и жертвы! – вздыхает сидящая рядом с дамой компаньонка, с болонкой на руках, закатывает под лоб глаза до белков и целует собаку в морду.
– Я, Таисия Дмитриевна, был влюблен, влюблен страстно, безумно!.. – шепчет молодой человек. Я каюсь, она была женщина не нашего круга.
– Да, да, помню, она, кажется, из Бразилии или с острова Борнео… испанка?
– Испанка. Но корабль мой разшибся о скалы, здание рухнуло. То теплое, то святое чувство…
– Ah, mon Dieu! – вздыхает снова компаньонка и снова целует собаку в морду.
– Тот якорь, в который я веровал, как в непоколебимую силу… – продолжает молодой человек и вдруг меняется в лице.
