– Так что ж, что для ноги? Коли для ноги хорошо, то для живота ещёе лучше. Бери! Да сходи на ледник и посмотри не оставили ли чего съедобного.
– Где уж оставить! Даже и дрова все до полешка единого вывезли. Сквалыги какие-то!
– Сходи, говорю.
– Не пойду. Ты нарочно меня теперь посылаешь, чтобы деньги у ребятишек отобрать и в кабак их снести. Не давайте ему дети.
– Что? Брысь живым манером, коли я приказываю!
– Не пойду!
Бац! бутылка из-под сельтерской воды летит в женщину.
– Убил, убил, мерзавец! – кричит та.
Дворник отнимает у ребятишек пятиалтынные и бежит в кабак.
У мелочной лавочки, на углу одного из грязнейших переулков, обстроенных деревянными домишками, остановились парные сани, с сидящей в них пожилой женщиной в чернобуром салопе. Лакей, в гербовой ливрее с меловым воротником, соскочил с запяток и бросился отстегивать полость саней.
– Нет, нет, Андриан, не надо пока! – сказала барыня. – Зайди прежде в мелочную лавочку и спроси, где здесь живёт ворожея. Слепая она, чухонка… Тут её все должны знать.
Лакей бросился в мелочную лавочку.
– Где у вас здесь ворожея живет? – обратился он к мелочному лавочнику.
– А у вас собака пропала, что ли? – встретил его, в свою очередь, вопросом лавочник.
– Нет, у нас все цело. А только сама генеральша приехала и хочет насчёт собственных похождениев гадать.
– Генеральша?!.. – протянул лавочник и вышел из-за стойки. – У нас тут две ворожеи: казак один за ворожею гадает на ружейной дроби и, окромя того, чухонка слепая – на картах… – прибавил он.
– Ну, вот, её-то нам и надо! как пройти?
– А это по нашему двору будет. Как в ворота войдешь, сейчас смотри, где помойная яма. Понял? её ты не огибай, а рядом увидишь дверь, обитую рогожей, и на ней сапог; в эту дверь и входите. Тут она у сапожника и живет. Только вам бы лучше к казаку… Тот – с молитвой… – сказал лавочник.
– Приказано слепую чухонку розыскать… – ответил лакей и вышел на улицу.
Лавочник последовал за ним.
– Здесь, ваше превосходительство! – подскочил к генеральше лакей. – Извольте выходить.
– Вам ежели сердце, сударыня, приворожить, то лучше к казаку ступайте, – прибавил лавочник.
– Андриан! Скажи ему, чтоб он не совался не в свое дело… – вздохнула генеральша.
Лакей махнул рукой лавочнику: «дескать, молчи» – и повел генеральшу на двор.
Двор был грязный; попадались какие-то навесы со стоящими под ними телегами, амбары; на дверях одного из амбаров мелом было написано: «я картина, а ты скотина». Из-за угла выскочила собака и бросилась на генеральшу. Лакей принялся отгонять. Собака хуже, так и заливалась лаем. Вышла баба и догнала собаку.
– Вы к скубенту, что ли? Тут у нас скубент в газетах пропечатался… – спросила она.
– Нет, нам ворожею, слепую чухонку, – отвечал лакей.
– А… вот в эту дверь. Только вам придется подождать, – народ есть. У вас серебро верно пропало?
Ответа не воспоследовало. Лакей отворил дверь, обитую рогожей, на которой была вывеска с сапогом и надписью: «Сапож. ц. маст. Трифон Куз.» Барыня вошла в кухню, где её так и обдало запахом кожи, печеного хлеба и дыма. У окна сидел сапожник в тиковом халате и набивал коблук у сапога.
– Ворожею бы мне… – сказала барыня.
– Занята теперь. Извольте присесть…
Сапожник указал на лавку. Барыня села. Лакей стал у дверей. В кухне, на полуобломанных стульях, сидели трое: купец в енотовой шубе, молодая разряженная барынька в опушенной соболями шубке, с плутовскими глазками и с бриллиантовыми кольцами на пальцах, да пожилая женщина в сером байковом платке на голове и в кацавейке. Купец вздыхал и отирал потное лицо фуляром.
– Однако долгонько она барина-то исповедует, сказал он и мигнул на дверь. – Вы здесь в первый раз, сударыня? – обратился он к генеральше.
– В первый раз, – отвечала та, хмурясь.
– Из-за воровства или по части мужниного запоя?
– Андриан! – вскинула барыня глазами на лакея.
– Не извольте, господин купец, не в свое дело лезть! – дернул купца за шубу лакей. – Оне – генеральша.
– Что-ж, и у генеральш мужья запивают. Будто и спросить нельзя?! – огрызнулся купец.
– Сидите и свою думу думайте!
Купец умолк, стал смотреть по сторонам, изловил на стене таракана, оторвал у него две ноги и бросил его на пол.
– Это неверная примета, чтоб ноги тараканам рвать, – все равно водиться будут… заметила ему женщина в платке. – Бурой ежели – не в пример лучше…
– Ах, как долго! Это даже ужасти как удивительно… прошептала молоденькая барынька в соболях, и, встав со стула, подсела на лавку рядом с генеральшей. – А страху подобно, как эта самая гадалка верно гадает, и, ведь, сама слепая… обратилась она после некоторого молчания к генеральше. – Выберете вы, примерно, карту, и ежели вы на коварного мущину гадаете, то безпременно должны этой карте глаза выколоть, королю то-есть, – и как на блюдечке всё об этом предмете вам разскажет… И как она при своей слепоте карты видит – ужасти подобно!
– У неё глаз один цел, но только зрак поврежден, и ежели покосясь, то она как бы в тумане обозревает, – вставил свое слово сапожник и опять забил молотком.
