Голос его осекается. Вдали он видит тучную фигуру портного, кивающего ему головой.
– Довольно! Трудно об этом говорить! – наскоро произносит молодой человек и даже забыв раскланяться, соскакивает с подножки и бежит, лавируя между экипажами.
– Herr Tenkoff! Herr Тенков! – кричит ему вслед портной, но того уже след простыл.
Поношенный молодой человек подходит к рослому бородачу в пенсне, и, озираясь по сторонам, говорит:
– Едем, Мишель, домой! Или нет, едем на Крестовский! Здесь сыро.
– Постой немного. Я вот все любуюсь этой француженкой, – отвечает бородач. Вот породистость-то, mon cher! Посмотри на её руки. Этот овал лица, стиснутые губы. И отчего это у нас не принято выдавать женщинам медали за породистость? Удивляюсь!
– Пойдем, Мишель, искать коляску. Право, мне что-то нездоровится. Должно быть, оттого, что я две сигары выкурил, – озирается по сторонам поношенный молодой человек, но только делает несколько шагов, как натыкается на рыжего бакенбардиста.
– Ah, monsieur Тенков! Послушайте, я хотел с вами поговорить… – раздается голос бакенбардиста.
– Некогда мне теперь, некогда! Извините, я завтра к вам заеду и уплачу сполна!
– Ага, теперь некогда, а мебель брать есть когда, не платить деньги есть когда?
– Не кричите, Бога ради! Я отдам, завтра же отдам.
– Нет, я буду кричать! Я уже имею исполнительный лист на вас и распоряжусь им завтра же…
Поношенный молодой человек как бы присел. Он со всем растерялся. На него направились сотни глаз. Не зная, что делать, он вдруг ни с того, ни с сего, замурлыкал какой-то оффенбаховский мотив, и, обратясь к бородачу, забормотал:
– Ты, Мишель, давеча говорил о подарке этой, как её?.. Я охотно подпишу сто рублей, охотно… Да, вот еще что… Продай мне твоего серого жеребца, я его подарить хочу…
Речь его была безсвязна, монокль не вставлялся в глаз, ноги дрожали, и кончил он тем, что наткнулся на лошадь англичанина, сидевшего верхом, и начал извиняться.
Среди аристократических экипажей виднеется и купеческий шарабан, в который запряжена шведка. В шарабане – купец с подстриженой бородой и в Циммермане и купчиха в белой шляпке с целым огородом цветов. Они остановились и смотрят на закат солнца, на яхт-клубистов, разъезжающих близь берега на гичках. Купчиха пристально взирает на их тельного цвета фуфайки. Купец ласково и учтиво ругает бойкую шведку, не стоящую на месте и ударяющую копытами о землю.
– Балу́й, в рот те ягода!
– Митрофан Иваныч, это зачем же они голые на лодке катаются? – спрашивает жена.
– А это яхт-клуб, и такое у них положение, чтоб в триках и акробатских костюмах, – отвечает купец. – Стой, ты, лягушка тебя заклюй! Вот каторжный жеребёнок!
– И дамы ихния в триках ходят?
– И дамы, только все в блестках.
– Что-же, они у себя в клубе на канатах ломаются?
– Нет, так, для блезиру, чтоб продувало, значит. Известно уж, какой народ! Всё больше артисты!.. Не стоит на месте, муха её залягай, да и все тут!
– И не стыдно это им?
– Чего стыдиться-то! На то артисты! на то пошли!.. Балуй, каравай те в бок!
– Вера у них какая?
– Да разная, сборная, потому тут народ и немецкого пола есть, и французского, русские, которые ежели Бога забыли… Ах, сковорода честная! Ну, что мне с жеребёнком делать?
– Застоялся. Смотри, смотри, дама собаку в морду целует!
– Не указывай перстом-то, не хорошо! Тут всё народ в генеральском чине.
– А коли в генеральском чине, так нешто можно пса в морду целовать?
– У них псы особенные, духами надушенные.
– Все-таки, не модель! А зачем это вон там барин сам правит, а халуй сзади на барском месте, сложа руки, сидит? – все еще допытывается супруга.
Купец выходит из терпения.
– Да замолчишь ли ты, бык-те поперёк! – кричит он на жену. – Через тебя и конь на месте не стоит. Уж коли впустили в хорошую компанию, то сиди и молчи. Вон французинка, в лимонных шиньонах, стиснула губы и молчит. Сиди и ты смирно!
– Насмотрелся на фрацузинок-то, так после неё тебе и жена не мила.
На глазах купчихи слезы.
Август перевалил на вторую половину. Небо хмуро, перепадают дожди, с деревьев валится жёлтый лист. Дачники вереницей потянулись в город. Оставшиеся ещё по каким-либо причинам на даче желчны, ёжатся, жалуются на погоду, перебраниваются друг с другом. В вагонах конножелезных дорог только и толков, что о переезде в город.
– Вы когда?
– Квартиру всё ещё не могу найти. Третий день я и жена бегаем по городу.
– Ах, Боже мой! Да вы бы в бывшую овсяниковскую мельницу. Там квартир пропасть и недороги.
– Далеко, на краю города. У меня дети учатся, самому нужно каждый день в должность, на Литейную.
– Но конно-железная дорога, – она мимо проходит.
– Надоела мне и здесь эта конно-железная дорога. Разве в Новой улице посмотреть, у квартирного фабриканта Рота? Дорожится тоже. Комнаты – клетки… И, наконец, это паровое отопление!..
– А мы так с мужем решили ещё пожить до первых чисел сентября, – ввязывается в разговор желтолимонного цвета дама. Бывает ещё очень хорошо на даче. Видели возрождающуюся природу, хотим видеть и её вымирание.
