Повторить замечательное плавание Ганнона определенно не удалось даже в общих чертах. Не следует придавать значения упоминанию Плинием «горы Феон-Охема», «Колесницы богов». Это не более чем литературная реминисценция. Все же самый южный пункт, достигнутый Полибием, мог находиться у устья Сенегала, даже у мыса Зеленого. Экспедиция, безусловно, была выдающимся событием. Следует предполагать, что чуть ли не до 1443 г. н.э. ни один корабль цивилизованных народов не заходил так далеко на юг! Эта первая попытка была, несомненно, славным свидетельством предприимчивости римлян в области географических исследований.
Цихориус высказал мнение, что известная только по фрагментам так называемая «Надпись стоика», которую приписывают некому Папецию, относится также к морской экспедиции Полибия.[9] В этой надписи сообщается о военном походе и последующей исследовательской экспедиции на 7 кораблях. Но на протяжении всего II в. до н.э., о котором здесь только и может идти речь, не было никакого другого плавания по морю, подобного экспедиции Полибия.
Это предположение вполне обоснованно, ибо, как полагает Цихориус, Панеций был одним из участников плавания Полибия. Если это предположение правильно, то «Надпись стоика» можно было бы рассматривать как доказательство того, что экспедиция Полибия действительно состоялась только после покорения Карфагена и что в ней участвовало 7 кораблей.
Этим была бы опровергнута точка зрения Нордена, что «во время» осады Карфагена в 146 г. до н.э. Полибий находился в пути.[10]
Полибий имел все основания гордиться своими достижениями. Его непонятная неприязнь к Пифею, которую воспринял и Страбон, вероятно, проистекала, как мы уже отметили (см. гл. 20), из зависти, что другой грек за 200 лет до него посетил еще более отдаленные берега океана, которые даже для самого Полибия, такого отважного мореплавателя, остались неизвестными.
Сведения о Давани[1] появились со времени князя Чжан Кянь [Чжан Цянь]. Чжан Кянь был уроженец области Хань-чжун,[2] в правление Гянь-юань [140—135 гг. до н.э.] получивший чин Лан.[3] В сие время Сын Неба расспрашивал покорившихся хуннов,[4] и они единогласно показывали, что хунны разбили юечжыского владетеля и из головного черепа его сделали сосуд для питья.
Юечжы удалился и часто сожалел, что не находил союзников для совокупного нападения на хуннов. Дом Хань тогда думал о средствах к уничтожению хуннов. Услышав это, он решился открыть сообщение с Юечжы через посольство: а как неминуемо было ехать через земли хуннов, то искал человека, способного для отправления. Чжан Кянь, еще в чине Лан, объявил желание на вызов и был отправлен в Юечжы с Танъи Хунуганьфу. Они из Лунси [провинция Шэньси] вступили в земли хуннов; но хунны взяли их и препроводили к шаньюю,[5] который, удержав их у себя, сказал: «Юечжы от нас на севере; по какому же праву Дом Хань отправляет туда посланника? Если бы я захотел отправить посланника к Юе [владение в восточном Китае], то Дом Хань согласился ли бы на мое желание?» Шаньюй, задержав их около десяти лет, женил Чжан Кянь на хуннуске, от которой родился сын.
Впрочем, Чжан Кянь не потерял бунчука от своего Двора и, в пребывание у хуннов пользовавшись полною свободою, бежал с своими спутниками в Юечжы. Пробираясь на запад несколько десятков дней, они пришли в Давань. Даваньский владетель давно слышал о богатствах Дома Хань и желал открыть сообщение с ним, но не мог. Увидев Чжан Кянь, он обрадовался, и спросил: каким образом можно ему достигнуть своего желания? Чжан Кянь [265] сказал на это: «быв отправлен к Юечжы посланником от Дома Хань, я задержан хуннами и ныне бежал от них; прикажи, государь, вожакам проводить меня; и если я сверх чаяния возвращусь в отечество, то Дом Хань пошлет тебе несметное количество даров». Даваньский владетель поверил сему и приказал вожакам по почте проводить его в Кангюй, а из Кангюя они препровождены к Большому Юечжы. В то время хунны убили владетеля Большого Юечжы, а на престол возвели старшего его сына, который, покорив Дахя,[6] остался здесь жить. Обитая в привольной стране, редко подверженной неприятельским набегам, он расположился вести мирную жизнь; а по удаленности от Дома Хань[7] вовсе не думал об отмщении хуннам.
