Я - любовница мужа своей подруги.Он - неверный муж моей подруги.И чем это все кончится?Если счастье для всех возможно, то достойны ли мы его?Все мы.Все четверо.
Сейчас. Двадцать седьмой день без Германа
Двадцать седьмой день без Германа.
Я уже научилась, приезжая на работу и уезжая с нее, не искать взглядом серебристый «лексус». Научилась, проходя мимо банка, не вглядываться сквозь стекла в общий зал, в надежде заметить высокую фигуру. Научилась не думать о нем каждую минуту — бывает, что так увлекаюсь рассказом о новых отелях клиентам, что ничего не трепыхается в сердце целый час, а то и два.
Но я снова курю.
Тайком от мужа. Прячу пачку сигарет на работе, выбегаю в курилку недалеко от входа, стараюсь не курить за пару часов до возвращения домой.
Пока никто ничего не заметил. А мне легче — еще одно занятие, новая привычка в новом мире, не связанном с Германом.
Это случается именно сегодня. На двадцать седьмой день к торговому центру подъезжает сверкающий черный «мерседес» и из него появляется Герман. Я стою в стороне у входа, курю, щурюсь на яркое солнце и не ожидаю такой подставы. Жизнь в тот момент кажется мне не самой плохой штукой на свете.
Но я узнаю его спинным мозгом, поворачиваясь к дороге ровно в тот момент, когда открывается задняя дверца машины. И когда черный ботинок касается черного, расплавленного от жары асфальта, я уже точно знаю, кто это.
Я выдыхаю сизый дым — и забываю вдохнуть. Сердце начинает биться гулко, словно в пустой цистерне. Его я слышу всем телом, а вот прочие звуки вдруг отдаляются, и даже шум дороги и реклама, жизнерадостно орущая из динамиков ТЦ слышны как сквозь вату.
Герман не заходит внутрь — он останавливается и заговаривает с кем-то. Я даже не могу понять, с кем, потому что единственный человек в фокусе — он сам. Остальной мир расплывается и видится дрожащими разноцветными пятнами.
Машинально подношу к губам сигарету, втягиваю дым — и кашляю от вкуса пепла, забившего рот. Она давно погасла, у меня в пальцах только разваливающийся фильтр.
Зажатый в другой руке телефон взрывается мелодией Summertime Sadness, стоящей у меня на мужа. Хватаюсь за него, словно пытаясь придушить и не с первого раза нахожу кнопку выключения. Мне кажется, сейчас Герман услышит мелодию, повернется ко мне и…
И что?
Телефон снова начинает вибрировать, и я подношу его к уху.
— Привет, — говорит Игорь. — Только что звонили из опеки. У них есть девочка, на днях будет суд по лишению родительских прав. Надо забрать ее как можно скорее, чтобы она не успела попасть в систему. Если мы согласны, надо ехать.
Мне надо сосредоточиться и понять, о чем говорит Игорь. Какие-то самые важные нейроны, синапсы и прочие электроны с кварками собираются в сложные фигуры, как команда чирлидеров и машут мне помпонами — слушай, слушай, слушай!
Я честно пытаюсь.
— Где-то через месяц, может раньше, — говорит Игорь. — Нам очень повезло, как раз того возраста, как мы хотели, очень красивая.
— Угу, — говорю я, ничего не слыша.
К Герману подходит другой высокий мужчина в костюме, весь седой, пожимает ему руку, они кивают друг другу. Водитель возвращается за руль, и черный «мерседес» въезжает на подземную парковку.
— Только у нее третья группа здоровья, — говорит Игорь. — Мне тут прислали целый ворох выписок, я никак не разберусь. Очень извинялись, говорили, что у них записано, что мы хотели не тяжелее второй. Но зато девочка не из системы, у нее не будет психологических проблем детдомовских, может, полегче все пройдет. Да и реабилитация поможет.
— Угу, — говорю я.
Герман поворачивается в мою сторону, и я застываю, словно кролик в свете фар. Сейчас он меня заметит. Может быть, он уже меня заметил. Его движения замедлились. Издалека не видно — то ли он внимательно слушает собеседника, то ли смотрит прямо на меня.
Я ничего не чувствую. Я бы, наверное, почувствовала, если бы он смотрел на меня?
— Только я через две недели уезжаю в командировку, — говорит Игорь. — Как надолго, не знаю. Давай сразу решим, что поедешь ты. Справишься? Это небольшой поселок рядом с районным центром, там даже гостиница есть.
— Угу, — говорю я.
Герман подхватывает своего собеседника под локоть, разворачивается и уводит его в недра ТЦ. Тяжесть бетонной плиты, навалившейся на грудь, исчезает так внезапно, что я от облегчения прислоняюсь плечом к стене. Зато возвращается вакуум — дыра на месте сердца вытягивает все силы. Последние двадцать семь дней я непрерывно слышу в ушах свист ветра, несущегося сквозь эту дыру.
Меня нет. Есть только она.
— Лан, ты же понимаешь, даже если у нее всего лишь вторая группа, придется много ездить по врачам, оформлять кучу документов, — говорит Игорь. — А у тебя очередной сезон, а если не сезон, то проверки. Ей понадобится поддержка по максимуму первое время, ты не сможешь и работать, и заниматься ею одновременно.
— Угу, — говорю я.
Мне теперь страшно возвращаться. Служебные коридоры, лифты, эскалаторы, толпы людей, текущие мимо магазинов — все это зона риска. Я в любой момент могу столкнуться там с Германом. А я не хочу. Не хочу.
