Пусть восторгается своей победой, надсмехается, делает что хочет.
Матвей опускается рядышком на колени и обнимает меня так, что сейчас, кажется, ребра хрустнут.
Его сердце колотится с перебоями, будто встроенный мотор вот-вот сломается.
Горячие губы прокладывают влажную дорожку на моей шее. Сквозь гул в ушах раздается хриплый шепот:
- Пздц, малыш. И как мы очутились в этой точке?!.
Тишина вновь поглощает время.
Среди нашего тяжеловесного дыхания выделяется только звук капель из не закрытого Матвеем крана.
Он словно отсчитывает заключительные секунды.
Мое тело продолжает сотрясаться.
- Замерзла вся, - шепчет и легко подхватывает на руки.
Срывает покрывало с кровати и укладывает под одеяло. Сам как есть, в одежде, растягивается рядом.
Бесконечно долго гладит по голове, пока я успокаиваюсь и внутренне настраиваюсь дать ему последний отпор.
- Расскажи мне. Что тогда произошло? Два года назад. Ты испугалась? Это из-за Марка? Что случилось?
- Сейчас уже не важно, Матвей, - слабо проговариваю.
- Важно. Для меня важно, блд, - его руки становятся жесткими.
- Что бы тогда ни случилось, в данный момент ты сделал чудовищно много, чтобы не иметь морального права даже заводить этот разговор, понимаешь?Он нервозно сглатывает слюну.
- Я… снова сделал тебе больно?
Усмехаюсь, ощущая в носу аромат его туалетной воды. Повсюду меня преследует этот запах. Какое-то наваждение…
- У меня в детстве жила черепаха, - облизнув сухие губы, произношу.
- Мне уже не нравится ход твоих мыслей.
Не желаю, чтобы он переводил диалог в шутку, поэтому просто отмалчиваюсь, а потом продолжаю:
- Я Матильду очень любила. Ну, черепаху. Мама не разрешала заводить животных, а черепаха вроде как безобидная. Ползает в своем панцире и никому не мешает.
- Мы лежим с тобой в постели. Раздавленные прошлым. При чем здесь твоя черепаха?
Пожимаю плечами.
- Просто вспомнила. Я ее так хотела. Только вот кусалась она жутко. До крови.
Через силу отстраняюсь от его тела и усаживаюсь на постели, прикрыв обнаженную грудь одеялом. Бегло осматриваю мятую рубашку и расстёгнутые брюки на мужском теле.
- Все мои самые счастливые и ужасающие моменты в жизни – это ты, Матвей, - проговариваю тихо, глядя, как его глаза омрачаются, как дергается широкий подбородок. – Боль, разочарование, смерть – это ты. И любовь, и счастье тоже.
- Это взаимно, Вик, - заявляет он сипло.
- Но… я больше не могу так. Я боюсь выйти в окно, понимаешь? – спрашиваю, чувствуя, как слезные каналы снова увеличиваются в размере.
Матвей кружит по моему лицу растерянным взглядом, словно собирался что-то сказать, но подобрать слова не в состоянии.
- Ты ведь не случайно попал под ту машину?
Импульсивно внутренне сжимаюсь, но он не спешит отвечать.
- Скажем так, - уводит глаза в сторону. – Это стечение обстоятельств.Лжёт.
- Пережив это «стечение обстоятельств», сейчас ты должен меня понять.
Снова молчит.
Хочется треснуть ему по груди кулаком или треснуть по лицу, но у меня банально на это даже сил нет.
- Отпусти меня, - выговариваю на выдохе. – Умоляю…
Матвей загораживает лицо руками и выдавливает из себя:
- Не могу.
- Ты ведь любишь жену?! – не удерживаю в голосе обиду.
- Блд… что так сложно-то.
- Отпусти меня, Матвей. Заводи детей, живи. ЖИ-ВИ!
- А ты?
- И я буду жить.
- С доктором? – спрашивает ядовито.
- Да хотя бы и с ним, какая разница? – отвечаю безразлично.
Он пристально смотрит. Словно мои разлетающиеся кусочки захватывает и обратно укладывает. Потом отклоняет взгляд к глухой стене, которая, кажется, вот-вот треснет от наших чувств.
И опять смотрит.
На бледном лице – миллион эмоций. От самых отчаянных до светлых. И ни одной про равнодушие.
Потому что какие бы чувства мы к друг другу ни испытывали, не было его никогда. В тот самый момент, как я повернулась на приятный голос в танцевальной школе... В то самое мгновение в сердце вспыхнул незримый факел. Со временем он почернел, обуглился, его пытались тушить, стереть с лица земли. Но ни на минуту не погасал.
Этот свет, бесспорно, останется со мной навечно. Как и память о нашем малыше.
Поднимаюсь с постели, захватываю с пола сумочку и под пристальным взглядом отправляюсь в ванную комнату. Хочется отлипнуть от своей любви. Стать цельной, сильной, а для этого надо физически самоустраниться.
Максимально долго стою под душем систематически вертя то кран с холодной водой, то с горячей. Наконец-то чувствую себя живой.
Живой.
Способной на поступки.
По новой наношу легкий макияж и укладываю волосы с помощью обычной расчески из сумки и фена, который отыскала в ящике.
Хочется быть красивой. Наверное, кто-то скажет, я нахожусь в состоянии агонии, но я-то знаю, что такое подлинное помешательство.
В настоящее время я сломлена, разрушена. Но уже через пару часов буду блистать.
Это удел сильных людей. Таких, как я.
Послаблений больше не будет. Даже для тебя, Андреев.
