Питер вздохнул, украдкой вытер глаза тыльной стороной ладони и услышав, что семейство приближается поднял фотоаппарат.
Все долго сидели на гладких камнях на вершине холма, где в далеком прошлом индейцы сооружали свои сигнальные костры, возвещавшие об опасности. Отсюда видны были за бесконечной вереницей других озер и поросших лесами холмов неясные контуры Великого Верхнего озера. Кругом царили мир и спокойствие. Синичка — черноголовка спела трогательную коротенькую песню, а вездесущая сойка бесшумно села в нескольких шагах поклевать крошки печенья.
Вдруг Элизабет вскочила:
— Слушайте! — воскликнула она. — Послушай, папочка! Я слышу, как лает собака…
Наступила полнейшая тишина, все напряженно вслушивались. Но никто ничего не услыхал.
— Тебе показалось, — сказала девочке мать, — а, может быть, это была лисица. Идем, нам пора возвращаться!
— Погоди, погоди! Одну минуточку — вы тоже услышите через минутку! — прошептала Элизабет.
Мать вспомнила, что у девочки чрезвычайно острый слух, что она слышит писк летучих мышей и другие звуки, которые не улавливает ухо взрослых.
На лице Элизабет медленно расцвела улыбка:
— Это Люас! — уверенно заявила она, — я узнала его лай.
— Не обманывай нас, Лиз, — тихо, и недоверчиво сказал отец, — это…
Теперь и Питеру показалось, что он что — то слышит.
— Ш — ш–ш!..
Вновь наступило молчание. Но всюду было тихо.
И все же Элизабет казалась настолько уверенной и это так явно было написано у нее на лице, что и Джим Хантер почувствовал колебание и надежду: действительно, что — то должно произойти.
Хантер поднялся и торопливо пошел вниз по узкой тропинке туда, где она сливалась с более широкой дорогой, ведущей к подножию холма.
— Папочка, свистни! — за его спиной проговорил запыхавшийся
Питер.
Раздался пронзительный, резкий свист и почти одновременно с откликнувшимся эхом откуда — то с ближнего холма донесся радостный ответный лай.
Тихий день клонился к вечеру. Люди стояли на дороге, собираясь приветствовать усталого путника, который шел к ним издалека, движимый слепой верой и преданностью.
Им не пришлось долго ждать. Из зарослей на крутом склоне холма выскочил на тропинку зверек пшеничного цвета на черных лапках. Он сделал грациозный прыжок футов в шесть и мягко упал к их ногам.
Раздался ни с чем не сравнимый, вопль: это приветствовал хозяев сиамский кот.
Лицо Элизабет сияло от радости. Она опустилась на колени и подняла громко мурлыкающего кота.
— О, Тао, — произнесла она тихонько, беря его на руки, а он обхватил ее за шею черными лапками.
— Тао! — прошептала девочка, пряча нос в пушистый, пахнущий дикой мятой мех, и кот еще крепче ухватился за шею ребенка, так что Элизабет чуть не задохнулась.
Лонгридж никогда не считал себя особенно чувствительным человеком. Но когда, вслед за котом показался лабрадор и он увидел его изможденного со свалявшейся шерстью; когда пес со всех ног бросился к своему хозяину и безграничная собачья преданность светилась в его ввалившихся глазах; когда послышались странные, сдавленные, непонятные звуки, которые издавал лабрадор, прыгая на хозяина; когда он увидел, какое лицо было у его друга — Лонгридж почувствовал, как к его горлу подкатился комок. Ему пришлось отвернуться словно для того, чтобы разжать на шее девочки лапки Тао.
Шли минуты. Собравшись вокруг собаки, люди взволнованно переговаривались, ласкали ее, гладили и подбадривали, пока пес уже совсем перестал сдерживаться, сильно вздрагивая, принялся так лаять, что казалось уже никогда не остановится. Он не сводил с хозяина оживших, блестящих глаз.
К общему шуму присоединился сиплый вой кота, сидящего на плече у
Элизабет.
И вдруг, будто всем сразу, пришла в голову одна и та же мысль.
Наступило молчание. Никто не смел взглянуть на Питера. Мальчик стоял в стороне и мял в руках прутик, пока тот не превратился в мягкую ленточку. Питер не дотронулся до Люаса и отвернулся, когда пес, обходя всех поочередно и приветствуя почти по — человечески, наконец подошел к нему.
Питер только сказал:
— Я рад, что он вернулся, папочка. И твой старый кот Тао тоже, — обратился он с вымученной улыбкой к сестре.
Простодушная и непосредственная Элизабет залилась слезами. Питер неловко, застенчиво почесал у Тао за ухом:
— Я не ожидал ничего другого, я же говорил вам. Вот что, — продолжал мальчик, отчаянно стараясь казаться веселым и не глядя никому в глаза, — вы все идите вниз, я догоню вас немного погодя. Мне хочется пойти обратно на вершину и попробовать сфотографировать сойку.
Лонгридж мрачно подумал, что эта фотография вряд ли будет четкой.
Вдруг он бодро заявил:
— Не пойти ли нам вместе, Питер? Я стану бросать крошки и, быть может, подманю птицу поближе.
К его удивлению, мальчик согласился.
Они поглядели вслед семейству, спускавшемуся извилистой тропой вниз к дороге. Элизабет все еще прижимала к себе Тао, а Люас занял, наконец, долгожданное место у ноги своего хозяина.
Питер и Лонгридж пошли обратно к вершине. Они сделали несколько снимков, срезали с дерева разросшийся древесный гриб необычной формы.
