Он нагнулся, поднял тело мужчины так легко, словно тот был куклой, и отнес его в переулок, где уложил на землю, скрестив его руки на груди. Кристофер посмотрел на мертвое тело, а затем на Мэл, которая сидела, прижавшись спиной к фонарному столбу. Она растерянно потирала ушибы.
Неожиданная догадка поразила его.
– Мэл, – медленно произнес он. – Я знаю, почему он охотится за тобой. Этот, из лабиринта. Он хочет, чтобы и ты, и каждое следующее Бессмертье не вырастали. Он уверен, что дети безвредные. Он хочет, чтобы Бессмертье не взрослело, и тогда оно не будет представлять для него никакой угрозы. – Что-то в этом умозаключении казалось ему особенно зловещим, но он чувствовал, что прав. – Найти Бессмертье и убить еще ребенком. Найти следующее и опять убить, и так до бесконечности.
Мэл вдруг произнесла:
– Не такая уж я и безвредная. – Но это был едва слышный шепот.
– Я знаю.
Кристофер протянул Мэл руку, она схватилась за нее и поднялась. Вместе они смотрели, как Найтхэнд вырезает на своей ладони крест – рядом с четырьмя старыми. На лице берсерка не было ни тени удовольствия – только отвращение. На булыжники часто капала алая кровь.
И тут воздух прорезал тонкий крик. Дети одновременно повернулись, и увиденное стало самым ужасным зрелищем за всю прошедшую ночь.
Гелифен.
Было темно, и они не сразу разглядели кровь на перьях грифона.
Мэл подбежала к Гелифену, лежащему на боку с другой стороны фонтана.
– Гелифен! Ты ранен?
Она подняла его и вскрикнула: кровь была повсюду, и на руках девочки, и на крыльях грифона. Мэл перелезла через бортик фонтана и опустилась на колени в воду, пытаясь смыть кровь и найти рану, из которой она идет.
– Без паники. Все будет хорошо. С тобой все будет хорошо.
Кристофер, запрыгнув в фонтан, увидел, как дрожат крылья создания.
– Куда его ранили?
Мальчик осторожно раздвинул перья: грудь грифона была рассечена ножом. Порез был глубоким.
– Пожалуйста, не надо, – шептала Мэл Гелифену. Ее лицо, которое порой могло быть по-королевски надменным, стало умоляющим. – Пожалуйста, не умирай. Я сделаю все что угодно. Пожалуйста, не покидай меня.
Кристофер опустился на колени рядом с ней и принялся раздирать свою кофту руками и зубами, как дикое животное. Ему удалось оторвать большой кусок ткани, который можно было использовать как повязку.
– Вот, – сказал он. – Перевяжи его, это поможет.
Они перетянули грудь грифона, и Кристофер закрепил повязку узлом. Это не остановило кровотечения. Дыхание Гелифена замедлилось и стало прерывистым.
– Прошу тебя, – шептала Мэл. Ее волосы рассыпались по телу Гелифена, когда она склонилась над ним. – Прошу тебя, дыши.
Грифон поднял голову и положил ее на руку Мэл. Он вдыхал ее запах. Кристофер склонился к мордашке грифона и начал что-то тихо шептать. Гелифен приподнял одно крыло и накрыл им мальчика, но не издал в ответ знакомый клекот. Его глаза закрылись.
Кристофер дрожал. Слезы текли по его щекам, губам и подбородку, смешиваясь с кровью. Когда-то они с Мэл обсуждали, что Гелифен вырастет и станет таким большим, что они с Мэл смогут спрятаться под его крыльями от дождя.
Кристофер чувствовал, как сильно бьется сердце, как накатывает ярость и отчаяние.
Гелифен – самое волшебное, самое жизнерадостное создание в мире – издал хриплый вздох. Кристофер подавил стон. Он прошептал, чувствуя сухость во рту:
– Нет. Он же последний…
Столько красоты, столько ума оказалось безвозвратно утеряно.
Мэл прижала Гелифена к груди. Шрам, который он оставил на ее скуле, казался красным в свете фонаря. Мир вокруг необратимо изменился.
Такими их и нашел Найтхэнд: Кристофер сидел на коленях рядом с Мэл, а тело их любимого друга лежало между ними. Вода в фонтане стала красной, и в лунном свете казалось, что мир истекает кровью вместе с Гелифеном.
Последний грифон умер. Часы отбили половину четвертого, и этот звук пронесся над спящим городом, словно похоронный звон.
Остаток той ночи они провели на палубе корабля под открытым небом. Никто не хотел идти в каюту.
Сна не было ни в одном глазу. До этого дня Кристофер не понимал значение выражения «разбитое сердце». Он и не думал, что это чувство будет настолько реальным, что там, где когда-то билось сердце, могут торчать осколки стекла. Дышать было больно.
Мэл произнесла в царящей вокруг темноте:
– Жаль, что никто не ответит мне на него.
– На что?
– На самый страшный вопрос.
– Какой вопрос?
– Что было бы, поступи я по-другому?
Повисло молчание.
Несколько минут спустя Мэл опять заговорила:
– Как ты думаешь, если бы я согласилась принять зелье, возвращающее память, если бы я не сбежала, если бы я знала больше… я бы его не потеряла?
Кристофер понимал, что должен был сказать. «Не говори ерунду! Не глупи, ты просто ребенок, как и я. В том, что произошло, нет твоей вины. Это все он, убийца».
Именно так он должен был ответить. Он знал это.
Но он не сказал этого. В его груди, там, где должно быть сердце, засел металлический шип. Он услышал свой голос:
– Теперь мы никогда этого не узнаем, верно?
