Шествие возглавила Наравирала. Она везла мальчика на спине до места, где должно было состояться торжество: с Мэл собирались попрощаться в месте, где встречались море и суша.
Сфинксы следовали за ней, идя по четыре в ряд и мягко ступая по песку огромными львиными лапами. Они двигались как молчаливая скорбящая армия, и все, кто видел их, отступали в страхе и благоговении.
Позади сфинксов шли нереиды, и их серебряные волосы ниспадали до самой земли, словно шлейфы. Нереиды выходят на сушу только в случае крайней необходимости – такой, как сейчас. Они пели такую пронзительную и прекрасную песню на своем языке, что Кристофер чуть не лишился чувств прямо на спине сфинкса.
Затем в воде появились русалки, которые играли на музыкальных инструментах мелодию, чествовавшую павших.
Из леса показались дриады. Впереди шла Эрато. Ее лицо пересекали соленые дорожки слез. Дриады присоединились к пению нереид, и их голоса, более низкие и глубокие, заставили содрогнуться саму землю. Песня проникала в самое сердце Кристофера.
Далее шли кентавры. В черных нагрудных пластинах, они маршировали в ногу. В их числе были трубачи, мужчины и женщины, но они не поднимали инструменты, ожидая сигнал.
За кентаврами бесшумно, на мягких лапах, бежали рататоски, которые подпевали дриадам тонкими голосами. Следом, опустив головы с золотыми рожками, прыгали аль-мираджи. После них семенили кинко, роняя алые слезы, блестевшие на их мохнатых мордочках, как огненные искры.
Из леса выступили сотни разномастных единорогов: серебристых, белых, жемчужных. Они не присоединились к шествию, но остались на краю чащи, встряхивая гривами и сотрясая воздух громким ржанием.
Процессия остановилась.
Кристофер одной рукой сжимал рукоять кинжала, висевшего на поясе, а другой – касапасаран. Наравирала опустилась на песок, и мальчик соскользнул с ее спины. Она наклонилась и прикоснулась лицом к его лицу.
– Мужайся, – сказала она. – Тебе придется вынести это, потому что другого выхода нет. Мужайся, мой храбрый мальчик.
Затем Наравирала повернулась и обратилась ко всем существам, собравшимся на берегу:
– Малум Арвориан погибла, но она не умерла. Она – Бессмертье. За смертью следует возрождение. И потому мы оплакиваем не ее, а себя. Наша печаль есть дитя нашей любви. Мы плачем, потому что больше не увидим ее лица. Мы поем о храбрости ее славного сердца. Наш ужин пройдет в печали, но уже завтра мы будем благодарны ей за то, что она совершила.
Наравирала повернулась к кентаврам и приказала:
– Трубите в честь летающей девочки!
Музыканты протрубили один раз, другой, третий.
Кристофер почувствовал, как по его лицу вновь потекли слезы. Существа, выстроившись в ряды, издали клич – каждый на своем языке. Они кричали от горя и в знак благодарности, они славили девочку, и их возгласы пронеслись по небу и океану.
За много миль от траурного шествия берсерк и нереида-полукровка рыдали, испытывая неимоверную радость и скорбь.
На следующий день Наравирала навестила Кристофера в пещере сфинксов. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и рассказывал о человеке из лабиринта и его неутолимом желании не оказаться под властью мира, судьбы и других людей.
Она кивнула:
– Вот почему великая власть не должна оказываться в руках одного человека. Она должна принадлежать всем. – Ее голос звучал грубее, чем обычно. – Власть следует рассредоточить между многими достойными людьми, и не потому, что это хорошо или справедливо, а лишь потому, что это единственный способ противостоять подобному злу.
Наравирала ушла, но вскоре вернулась и поставила у ног Кристофера миску с кусками вареного мяса.
– Ты понимаешь, почему она сделала то, что сделала?
Мальчик кивнул.
– Можешь мне сказать?
Он покачал головой:
– Не могу, но точно знаю почему.
– Думаю, я догадываюсь почему. Это было доказательством того, что мир достоин любви. Сфинксы уже слагают о ней стихи. И о тебе тоже. Мы высечем оды на горных склонах.
Кристофер поднял голову и посмотрел на мудрое морщинистое лицо Наравиралы. Сфинкса, оказывается, можно ранить: для этого нужно разбить ему сердце.
Следующим утром Кристофер проснулся, впервые не чувствуя расползающейся по телу боли. К его лицу прижималась зеленая мордочка. Это была Рэтвин.
Мальчик радостно вскрикнул, и рататоска уткнулась носом в ладонь мальчика – это был высший знак доверия.
– Вот, – невнятно пробормотала она и что-то выплюнула. – Это для тебя.
– Спасибо! – Кристофер сел. – Но в следующий раз было бы неплохо проснуться без шерсти на лице.
В его руке лежал крохотный сверток из коричневой бумаги, перевязанный зеленой нитью. Внутри оказался лоскут мягкой белой ткани, а в нем – золотая серьга в виде кольца. Сердце Кристофера упало, кровь отхлынула от лица.
– Что? Найтхэнд! Он?..
– Нет! Нет. Это в знак благодарности.
– Вот же… Он не мог как-то иначе выразить благодарность? Сам же говорил, что это гробовые!
