МишельТреморъ — ученый путешественникъ изслѣдовавшій, объѣхавшій нѣсколько странъ, вернувшійся на Рождество изъ Испаніи и готовый сѣсть на пароходъ, чтобы въ первыхъ числахъ мая отправиться въ Норвегію, разсчитывая посѣтить еще нѣсколько другихъ мѣстностей, любилъ отдыхать взоромъ, утомленнымъ экзотическими видами, на этомъ мирномъ горизонтѣ, гдѣ Марна отливала на солнцѣ расплавленнымъ серебромъ и гдѣ въ ясную погоду рисовались туманные холмы, растушеванные въ сѣровато-голубоватый цвѣтъ. И фантастическіе зигзаги тропинки Жувелль развлекали его, такъ какъ онѣ давали ему возможность воспринимать каждый разъ по новому, по капризу свѣтовыхъ лучей, хрупкую и бѣлую колоннаду однѣхъ и тѣхъ же березъ, величественный, неутѣшный жестъ того же самаго дуба, струю прозрачной воды, которая съ вышины утеса падала капля за каплей на мохъ тѣхъ же самыхъ камней.
Круглая площадка Жувелль — прогалина, гдѣ изъ ниши, прислоненной къ стволу бука, улыбалась святая въ вышитомъ платьѣ, съ челомъ, увѣнчаннымъ звѣздами, — была его любимымъ убѣжищемъ.
Трава, которую здѣсь некому было топтать, густо росла подъ деревьями, огромныя вѣтви которыхъ почти соединялись, образуя куполъ; подлѣ кустовъ расцвѣтали первыя фіалки, еще безъ запаха, но желанныя и дорогія провозвѣстницы весны. Мало-по-малу вѣтеръ совсѣмъ стихъ. Ни одна вѣточка не шевелилась въ воздухѣ, спокойномъ, отяжелѣвшемъ, черезчуръ тепломъ для этого времени года, исполненнаго неясныхъ обѣщаній. Мишель бросилъ на мохъ свой темный плащъ и растянулся со вздохомъ удовольствія. Одно мгновеніе онъ глядѣлъ на потемнѣвшее небо, казавшееся сѣрымъ сквозь переплетенныя вѣтви, затѣмъ онъ открылъ книгу, принесенную имъ съ собой, но лишь за тѣмъ, чтобы вынуть нѣсколько голубыхъ листиковъ, вложенныхъ между страницами, на которыхъ выдѣлялся крупными остроконечными буквами изящный женскій почеркъ:
„Милый, дорогой братъ.
„Я тебѣ пишу не съ тѣмъ, чтобы доставить тебѣ удовольствіе, но съ тѣмъ, чтобы тебя побранить. Я сегодня утромъ говорила моему мужу: рѣшительно, болѣзнь увеличивается. Еще Бетюну куда ни шло ѣхать запереться въ Ривайеръ съ конца марта, такъ какъ онъ тамъ что-то строитъ въ Прекруа… Но я не думаю, чтобы голубятня С.-Сильвера была доступна украшенію. Но тогда?… Если я не вмѣшаюсь, братишка, то въ одинъ прекрасный день ты проснешься монахомъ картезіанскаго ордена. Это было бы жаль!
„Ты, значитъ, скучалъ въ Парижѣ? Нужно было пріѣхать къ намъ въ Каннъ. Сезонъ былъ чудесный! Май Бетюнъ разскажетъ тебѣ о нашихъ карнавальскихъ безумствахъ. Всего только три недѣли тому назадъ она насъ покинула со своими малютками, вызванная въ Парижъ, гдѣ она находится вѣроятно и теперь, по случаю болѣзни одной изъ своихъ старыхъ филадельфійскихъ знакомыхъ, миссъ Стевенсъ, проведшей также зиму въ Каннѣ… довольно скучной особы! но… однако на чемъ я остановилась? Ахъ да, я тебѣ попросту говорила, что хотѣла бы тебя видѣть здѣсь. Робертъ былъ бы въ восторгѣ отъ твоего посѣщенія. Климатъ юга настолько излѣчилъ его гортань, что онъ съ жадностью изыскиваетъ случай, чтобы упражнять ее политическими спорами, а ты знаешь, я недостаточно сильна въ этомъ; твой племянникъ только и клянется святымъ отшельникомъ Треморомъ, а у Низетты глаза такъ и сіяютъ, какъ только произносится твое имя… Что касается меня, я умираю отъ желанія тебя расцѣловать. Вотъ уже шесть мѣсяцевъ, какъ я этого не дѣлала… а мы оба съ тобой такіе любители писать письма, что до твоего послѣдняго письма мы перекинулись всего тремя письмами въ стилѣ телеграммъ. Поэтому ты понимаешь, что у меня есть тысячи вещей, которыя необходимо тебѣ разсказать… Моя голова полна проектовъ. Не смѣйтесь, милостивый государь, мнѣ 32 года, я на 14 мѣсяцевъ старше Васъ и чувствую ужасную отвѣтственность; это существованіе Вѣчнаго Жида или пустынника тебѣ совершенно не подходитъ, я хочу тебя женить, дорогой Мишель; я даже подыскала тебѣ жену.
„Почему я не сижу подлѣ тебя, на какой-нибудь изъѣденной червями старой кафедрѣ башни Сенъ-Сильвера, облокотившись на старый столъ, заваленный пергаментами. Мнѣ было бы такъ пріятно отвѣчать на твои вопросы: сколько ей лѣтъ, хороша ли она? Ей 22 года, братишка, и она хорошенькая, къ тому же ты ее знаешь. Ты ее видѣлъ у меня за обѣдомъ, кажется 6 лѣтъ тому назадъ. Въ сопровожденiи своей почтенной воспитательницы, боготворившей ее и нѣжно называвшей Занной, она провела въ Парижѣ нѣсколько мѣсяцевъ, чтобы исполнить желаніе бабушки и изучить болѣе основательно языкъ, которымъ тамъ говорятъ и которому не выучатъ грамматики. Ты только что вернулся изъ какой-то варварской страны и собирался вновь отправиться въ Богъ вѣсть какую. У меня было приглашено около полдюжины человѣкъ и между ними твой другъ Альбертъ Даранъ, читавшій намъ нѣчто въ родѣ лекціи по археологіи, раскопкамъ, о Саламбо и о столькихъ скучныхъ вещахъ, что несчастное дитя заснуло, къ великому конфузу уважаемой воспитательницы…
