Не поддаваясь дружескимъ настояніямъ, онъ одиноко возвращался въ „голубятню Сенъ-Сильвера“, по контрасту черезчуръ угрюмую и черезчуръ пустую, но гдѣ онъ былъ свободенъ отъ бѣлаго галстуха и свѣтской болтовни.
Сегодня, увы! совсѣмъ не нужно было выдумывать предлоги, чтобы отказаться отъ ласковыхъ приглашеній г-жи Фовель. Странная идея покинуть деревню въ іюлѣ мѣсяцѣ при 35° въ тѣни, чтобы очутиться въ атмосферѣ раскаленнаго асфальта! А Сюзанна? Почему она осталась въ Кастельфлорѣ, когда ей было бы такъ естественно сопровождать Колетту? Конечно, она побоялась пропустить „garden party“ у Сенвалей, „five о’сlоск“ у Понмори, или одну изъ тѣхъ прогулокъ въ шумной толпѣ, приключенія которыхъ она нѣсколько разъ блестяще, въ тонѣ живомъ и игривомъ описывала Мишелю въ своихъ письмахъ. Письма, которымъ иные, нѣсколько чуждые французскому языку обороты придавали особенную прелесть, письма, не лишенныя ума, которыя часто какимъ нибудь удачнымъ словомъ, мѣткой характеристикой, неожиданной проницательной оцѣнкой какого-нибудь положенія вызывали улыбку на уста того, кто ихъ получалъ. Письма, не лишенныя также сердечности, тамъ гдѣ говорилось о Колеттѣ и объ обоихъ малюткахъ, съ милыми нѣжностями, но все таки письма легкомысленнаго ребенка! Письма дѣвочки, веселившейся наканунѣ, которая будетъ веселиться завтра и которая торопится замѣнить какую нибудь часть фразы тремя восклицательными знаками, чтобы тотчасъ же снова идти веселиться. Ни одного разумнаго проекта, ни одного серьезнаго разсужденія, ни одного намека на будущее! Иногда Мишель сердился на Колетту за ея досадное вліяніе своимъ легкомысліемъ на эту розовую бабочку. Тамъ, однако, въ теченіе своего спокойнаго путешествія, въ странѣ, не всегда возбуждающей удивленіе, но прелесть которой наполняетъ душу теплотой, молодой человѣкъ далъ себѣ слово быть терпѣливымъ и добрымъ, скрывать подъ постояннымъ благодушіемъ, вниманіемъ и заботами равнодушіе, леденившее его. Онъ собралъ въ своемъ сердцѣ, за неимѣніемъ любви, цѣлыя сокровища снисходительности, за отсутствіемъ элементовъ положительнаго счастья, — то, что составляетъ первое отрицательное условіе его — миръ душевный.
Вдоль фіордовъ, подъ голубымъ сіяніемъ дня и бѣлыми сумерками арктическихъ ночей, между расплывчатыми и неуловимыми реальностями страны, гдѣ предметы и люди кажутся иногда призраками нѣкоего исчезнувшаго міра, образъ Фаустины не покидалъ его.
Засохшая земля стучала подъ копытами лошадей, громадныя тучи пыли поднимались, затѣмъ мало-по-малу падали вновь на прежнее мѣсто, такъ какъ слишкомъ спокойный воздухъ не могъ осилить ихъ тяжести. Синева неба постепенно блѣднѣла у горизонта, гдѣ сливались въ опаловые оттѣнки дали, зелень полей, засѣянныхъ овсомъ, и желтизна ржи. Надъ обильно сочными цвѣтами, густо разросшимися среди колосьевъ, кружились нѣжныя и золотистыя при сіяніи дня насѣкомыя, похожія на произведенія ювелира.
Мишель сильно любилъ въ своемъ раннемъ дѣтствѣ голоса стрекозъ. Долго онъ не зналъ настоящаго происхожденія этихъ звуковъ, и когда онъ ложился въ траву, чтобы лучше ихъ слышать, онъ объяснялъ слѣдующимъ образомъ свою лѣнивую позу: „Я слушаю, какъ поетъ солнце“… И въ этотъ лѣтній день „солнце пѣло“, и въ его пронзительныхъ звукахъ чувствовались какъ бы сверкающія жала; но Мишель, ставъ взрослымъ, не находилъ болѣе прелести въ его пѣніи. Онъ думалъ, что самые свѣтлые лучи гаснутъ, какъ только они проникаютъ въ нѣкоторыя жилища, подобно тому, какъ самыя юныя лица внезапно становятся мрачными, попавъ въ угрюмую среду.
Даранъ былъ въ отсутствiи, онъ проводилъ время въ Кентуки у своего отца и долженъ былъ переѣхать въ свой маленькій домикъ въ Ривайерѣ только въ сентябрѣ.
Мишель принялся думать о тепломъ гостепріимствѣ Рео съ желаніемъ пойти постучаться въ виллу „Ивъ“и попросить себѣ мѣста за столомъ маленькой семьи въ этотъ одинокій вечеръ.
Башня Сенъ-Сильвера показалась на поворотѣ дороги; вскорѣ карета остановилась у рѣшетки. Между тѣмъ какъ слуги завладѣли чемоданами, Треморъ вошелъ въ садъ. Цвѣтущія ліаны, казалось, переплетались здѣсь, чтобы защищать волшебный сонъ „Спящей Красавицы“; путешественникъ нашелъ, что вся эта дикая и буйная растительность, которую онъ однако любилъ, придавала входу въ его жилище видъ запущенности.
